Мне казалось, что кошмар остался позади. Я взглянул на здание: колокольня была не тронута, но вот жилые кельи ярко-рыжее пламя облизывало своими огненными языками. Я видел, что люди пытались тушить пожар, а я начал пересчитывать своих послушников и послушниц: всем ли удалось выйти? Всем. Я успокоился и вернулся к Элизабете, которая теперь стояла на коленях, всё прижимая уже просыпающуюся Гретхен, и горько плакала. Представляю, что тогда происходило в душе молодой женщины. Её муж сгорел в пожаре, а теперь Господь решил ей очень жестоко напомнить об этом. Я опустился на колени возле неё и зарылся носом в её русые волосы. Я проклинал себя за содеянное, но понимал, что дороги назад нет. Она вдруг развернула ко мне своё лицо и одарила меня смущенным робким поцелуем.
— Мама, там паяц! — взвизгнула Гретхен и вырвалась из рук матери. Девочка метнулась в сторону горящего здания, и я, как обезумевший, ринулся за ней вслед.
Священник замолчал. Замолчал надолго, может быть, он молчал целых пять минут. Саша не стала прерывать его думы, она заметила, что взгляд мужчины наполнился пеленой слёз.
— У меня здесь, в России, жила мать. Она переехала сюда после смерти моего отца, здесь жили её сёстры. И когда не стало Элизабеты и Гретхен, я сразу же приехал сюда. Мне пришлось учиться говорить на русском языке, думаю, я даже неплохо преуспел в этом, — священник усмехнулся и печально взглянул на Сашу, — и вот я здесь. Через пару лет после приезда я познакомился с Яковом. Вот такая вот история.
Саша молча смотрела на священника, который теперь снова копался в книгах, успев украдкой утереть вновь набежавшие слёзы.
— Саша, вы простите, что я вывалил вот так всю свою подноготную… Вероятно, мне не стоило этого делать, однако мне кажется, вы — человек, которому я могу доверять.
Девушка была очень смущена. В этой семье она никому не могла довериться, хоть и очень хотела. Поэтому даже после столь трогательного рассказа девушке казалось, что священник лишь манипулирует ею.
— Соболезную вашей утрате, святой отец. Страшно представить, как вы пережили это.
— Страшно, но такое рано или поздно случится с каждым из нас. У каждого в какой-то момент его жизни кто-нибудь умрёт или погибнет, и тут сколько ни горюй — нужно смириться и отпустить. Давайте мы всё же поговорим о немецком языке?
Следующие несколько часов они обсуждали исключительно алфавит и особенности немецкого произношения. Священник соблюдал дистанцию и был очень вежливым, старался не задавать слишком личные вопросы. Потихоньку Саша смогла расположиться к мужчине и к концу занятий уже вовсю хохотала над его шутками.
Стук в дверь прервал Сашино приподнятое расположение духа. Отец Александр поднял голову и посмотрел на дверь. Человек не решался войти, и поэтому священник закрыл книги и встал.
— Войдите!
Яков очень медленно открыл дверь и заглянул в келью.
— Не помешаю?
Отец Александр махнул рукой и радушно ответил:
— Нет-нет, что вы! Проходите, Яков Карлович, мы как раз уже заканчивали.
Яков прошёл в помещение и слишком по-свойски расположился на софе подле Саши. Его колено слегка коснулось Сашиной ноги, но оба ощутили остроту этого прикосновения: Саша почувствовала лёгкое смущение и обиду, смешанные с приятным волнением, а Яков — болезненную тягу и какую-то горечь.
— Она не безнадёжна?
Священник смущённо хмыкнул и нахмурился, а затем грозно взглянул на Якова.
— Зачем же вы так о своей невесте? Хоть жена и должна быть покорна мужу и подчиняться ему во всём, но насмехаться над ней не стоит, не пристало это джентельмену. Занятие прошло как и планировалось, вам не стоит переживать.
Саша ощутила, как напрягся Яков. Слова священника явно разозлили его, но он не подал виду, а лишь нарочито вежливо осклабился.
— Святой отец, не переживайте за девушку, всё, что говорю о ней — из искренней любви.