— Где она? — мама сразу понимает, о ком я, но отводит глаза.
— Сынок, — говорит с сожалением, — две недели прошло. Ты иногда приходил в себя, но потом проваливался в беспамятство. У тебя был острый бронхит. Еле откачали. А Ксюша замкнулась, и никого к себе не подпускает. Уродов тех задержали, но отпустили через неделю. Почему — не знаю.
И маме, правда, грустно. Ведь Ксюшка ей как дочь….
— Мам, я домой хочу, — прикрывает рукой глаза, слышится тяжёлый вздох, — я хочу к ней.
Смотрит на меня устало, зовёт врача.
В помещение заходит неопределённого возраста мужчина в халате, представляется Львом Борисовичем. Осматривает меня, слушает, долго смотрит снимок лёгких, цокает, недовольно качает головой.
— Заставили Вы нас поволноваться, молодой человек! — Вопросительно смотрит на маму, та кивает ему в ответ. — Все равно ведь сбежишь, — понимающе улыбается, и я киваю. — Ладно, иди. Но только я тебя не выписал, не обольщайся. С завтрашнего дня два раза в день капельницы и уколы, — говорит строго. И после заверений моей мамы, мы с ней покидаем стационар.
— Мам, давай сразу к Ксюше, ну хоть попытаюсь. — Недовольно поджимает губы, не хочет отпускать. — Мам, ну представь, она после того раза ни с кем не общается две недели! Я не усну, пока не удостоверюсь, что все нормально. Это мы с тобой вдвоём, а Ксюшка там вообще одна. — Этот аргумент действует на маму безотказно, и она соглашается отвезти меня.
Поднимаюсь по лестнице, медленно, пересчитывая ступеньки. Пытаюсь успокоить ту бурю, что поднялась внутри меня. В голове миллион вопросов и ни одного ответа: как начать разговор? Как она отреагирует? Что теперь с нами будет? У неё ведь нет никого тут. Я и хочу её увидеть, и боюсь одновременно. Страшно увидеть осуждение и презрение в её глазах. Ведь это из-за меня её…там…
И вот, когда я насчитал пятьдесят восемь ступенек, рассмотрел каждый рисунок на обшарпанных стенах подъезда, остановился напротив её двери.
Минут пять я таращился на дверь, рассматривая каждую трещину, царапину. И прислушивался к тихим шагам за дверью.
Она знает, что я тут. Я знаю, что она там.
Так и стоим, тихо, боясь спугнуть друг друга.
— Ксюш, — тихо шепчу осипшим голосом, — хочешь поговорить? — Несколько минут жду ответа, но так ничего и не получаю. — Открой, пожалуйста… — в горле ком, тошнота накатывает волнами, пытаюсь унять её, делая глубокие вдохи. Голова начинает кружиться, и я сползаю на пол, да так и замираю возле двери.
— Ты знаешь, — стараюсь говорить громче, прямо в замочную скважину, — я тогда так пересрал, когда не нашёл вас возле входа. Думал, дома меня ждёте, туда полетел. А там бардак. Представляешь? Сучёныш вернулся, и если бы не Алексей Викторович, не знаю, что было бы… — Ксюшка знает все о том дне. Слышу возню, печальный вздох…. Звукоизоляция просто никакая, так что мы отлично слышим друг друга.
Зарываюсь пальцами в волосы, оттягивая их в разные стороны, хрипло откашливаюсь, сплёвывая вязкую мокроту. Да так и продолжаю, давя злые слёзы и обиду на самого себя.
— Я, когда понял, что ты там осталась, так и рванул со всех ног, — говорю тихо, но надеюсь, она меня слышит. — А когда увидел тебя там, такую, — голос дрогнул, в носу и глазах защипало, и говорить стало совсем тяжело. — Я сдохнуть хотел, Ксюш. Я ж тогда только понял, что люблю тебя. Прости меня, если сможешь, это все я виноват. Если бы не я, Ксюха! — Слышу шорох за дверью, накатывает страх от понимания того, что вот сейчас она просто отойдёт от двери. Что я потерял её навсегда. Мою Ксюху, крутую Чувиху, любимую девочку. Вскакиваю, и начинаю молотить в дверь кулаками, выкрикивая просьбы не бросать меня и открыть замок. Не сразу замечаю звук поворачивающегося ключа.