Долго смотрю на дверь, не веря своему счастью.
Она меня впустила, не выгнала! Первый шаг сделан. Осталось теперь мне не облажаться.
Тихонько толкаю дверь, просовываю голову, осматриваю прихожую. Ксюши нигде нет, а в квартире гробовая тишина, от которой просто мурашки по коже. Б-р-р-р-р…
Делаю неуверенный шаг, затем ещё один. Долго искать не приходится, моя девочка нашлась на кухне. От её вида меня бросает в дрожь, к горлу подкатывает ком, в носу щиплет. Злость на тех отморозков накатывает с новой силой, заставляя сжимать кулаки.
Ксюша, в одном белье, неподвижно сидит за столом. Взглядом упёрлась в стену. Осматриваю с головы до ног: волосы всклокочены, и, кажется, все две недели их не расчёсывали, лица особо не видно. Плечи, руки, запястья в кровоподтёках, гематомах. На животе, груди и бёдрах коричнево-жёлтые следы от пальцев. Лодыжки тоже в синяках. Прошло две недели, но на ней по-прежнему живого места нет.
От увиденного меня начинает тошнить, и такое чувство, будто мне вогнали кол в сердце. Смотрю на её тело и ощущаю реальную боль… Эти ублюдки, что они с ней сделали?
Вдруг Ксюша резко поворачивает голову в мою сторону, знаете, как в японских ужастиках, только музыки не хватает. От неожиданности я дёргаюсь и прикусываю свой кулак. Некогда прекрасное личико теперь все в ссадинах и гематомах. Аккуратный кукольный носик теперь заклеен пластырем. ЕЁ били. ПО ЛИЦУ! Да она вся огромная ходячая гематома.
Смотрит на меня, оценивает реакцию, а в глазах пустота, и от этого ещё страшнее. Растягивает губы в подобие улыбки, смотрит на меня здоровым глазом. Второй заплыл, но отёк уже спадает.
Стараюсь держаться, как могу. Ведь ей точно не нужна моя жалость.
— Ну как? — Спрашивает тихо. — Красотка? — Смеётся хрипло. — Говорили мне, расслабься и получай удовольствие, а я — нет, не могу. Для любви себя берегла. — Грустно улыбается. — Ты зачем пришёл, Илюш? Пожалеть? — Жестом останавливает меня, — Не надо. Ты знаешь, я как из больницы домой вернулась, меня ни на день не оставляют в покое, — недовольство так и сквозит в голосе. — Почему. Меня. Нельзя. Просто оставить в покое? — Разделяет каждое слово, в конце срываясь на крик.
— Мы волнуемся. Ксюш, я как узнал что ты…. — не успеваю договорить, а она бьёт по лицу наотмашь, и сама шипит от резких движений.
— Можешь мне не рассказывать, я знаю, где ты был пока они меня трахали. Ты был с мамой, молодец. Но теперь назад ничего не вернёшь, это произошло, и теперь я варюсь в этом дерьме. Две недели. Мне снятся эти сны две недели…И мне позвонили все. Кроме тебя…
А я не могу ничего ответить. Ведь что бы я ни сказал, она меня не услышит.
— Мне дали денег, что бы замять это дело. И я их взяла, Илюш. — Улыбка становится шире, взгляд рассеяннее. — Теперь я точно шлюха, — утирает ладошкой нос, размазывает слезы по лицу. А я просто в ступоре от того, что услышал… Как? Зачем? — Хочешь знать, сколько стоят мои услуги? — наигранно-игриво говорит, гримасничает, вытягивает губки, называет сумму, от которой у меня глаза на лоб полезли…
Она замечает мою реакцию, и начинает истерически хохотать, подвывая. Набираю в стакан ледяной воды и выплёскиваю ей в лицо. Эффект неожиданности сработал правильно. Она резко замолкает, утыкается взглядом куда-то сквозь меня, в стену. И перестаёт реагировать на моё присутствие вообще. Только слезы, бесконечно бегущие по некогда розовым щёчкам, доказывают, что передо мной не кукла, а живая девушка.
Срываюсь в гостиную, нервно расхаживаю из угла в угол. Мыслей нет, ни одной. Что-то надо делать. Я не верю, что она по своей воле взяла эти деньги. Скорее всего — заставили.
Что делать? Так её оставлять нельзя!
Звоню маме, прошу собрать мои вещи. Она даже не спрашивает, куда и зачем. Все поняла сразу. С ней теперь мой тренер, так что можно хоть за неё быть спокойным. Интересуется, как там Ксюша. Выглядываю на кухню, сидит так же, как оставил. Жутко.