Некоторое время просидела в уборной, выходить было страшно. Мне всё казалось, что я снова во дворце, и стоит высунуть нос, как меня тут же схватят и изнасилуют опять. Только Илькин голос возвращал в реальность. Тогда я поняла, что смогу дойти до дома, только если ОН будет рядом и укроет меня от всего мира. Так и произошло. Как только увидела его глаза, умоляющие меня довериться, дать руку, меня прошила мысль, словно молния прошла через тело. Пришло понимание того, что я тоже нужна ему, как воздух. Жизненно необходима, чтобы не потонуть в этом чувстве вины. Мы должны держаться друг за друга, чтобы выплыть в том океане отчаянья, в котором тонем.
Так потекли дни. Каждый день пыталась, переступая через себя. Илька, ради тебя согласна стерпеть всё. С каждым пройдённым днём всё больше понимала, что надо жить. Надо жить не назло врагам, а на радость себе. Жить училась заново. Привыкала к новому телу, пытаясь убедить себя, что это моё тело. И его надо любить. Больше не видела в Илькиных глазах жалости, только бесконечную нежность.
Вечера проводили на кухне. Так мне было уютно рядом с ним! Теперь мы могли спокойно держаться за руки, не боясь, что меня накроет. Спали всё так же: я в коконе из одеяла и Илька рядом. О том страшном дне, когда я чуть не задушила его мы так и не поговорили. Не знаю, что это было. Будто тело само отреагировало на возможного агрессора рядом. Даже не сразу поняла, что происходит, а когда осознала, ужаснулась. Но теперь всё иначе, мы с моим новым телом привыкаем к присутствию Илюши в моей жизни. Больше меня не бросает в дикую дрожь от его прикосновений. Хотя присутствие рядом посторонних мужчин всё так же не могу переносить. Двадцать минут на такси, и минут десять потом прихожу в себя. Страх быть изнасилованной вновь, пока сильнее меня.
От Ильи
Весна в самом разгаре и мы с Ксюшей, одетые в лёгкие пальто, неспешно прогуливаемся по парку. Мы всё так же не разговариваем. Точнее это она почти не разговаривает. Меня же не заткнуть. Проговариваю всё, что собираюсь сделать, подходя ближе. Будь то желание укрыть её одеялом, взять за руку или открыть балкон. Ксения так и не бросила курить, хотя я очень настаивал. Но Лев Борисович разрешил оставить эту привычку, как это ни странно. Смирился. Пусть курит, если это хоть как то поможет вернуть её к жизни.
Тянет меня за руку, тем самым прося остановиться. Садится на лавочку, прикуривает. Затягивается, жмурясь от едкого дыма.
— Угостишь? — В ужасе расширяет глаза, — Что? Тоже хочу потравиться. Дай сигарету. — Прикуриваю, закашливаясь. Не курил лет пять. Но теперь буду с ней курить, пусть видит, как это со стороны смотрится.
Делает вид, что ей всё равно. В шоке застываю, смотря на это чудо! Она улыбается, качает головой, выражая своё негодование моим поведением. Смотрю, пытаясь запомнить каждое мгновение. Это её первая улыбка с тех пор, как я поселился у неё, и я готов выкурить ещё миллион сигарет, лишь бы она вот так улыбалась мне.
— Выбрось. Тебе не идёт. — В ступоре наблюдаю, как она тянет ко мне руку, забирает сигарету, отбрасывая её в сторону. Ладонь возвращается к моему лицу, поглаживает щёку, большим пальцем проводит по нижней губе. Её взгляд прикован к моим губам, мой — к её глазам. Столько эмоций у неё во взгляде давно не было. Нежность, сожаление, и чёрт знает что ещё, не хочу думать об этом. Словно магнитом тянет к ней. Но она сама наклоняется к моим губам, накрывая их лёгким, почти невесомым поцелуем. Застывает, словно ледяная глыба, широко распахнув глаза. Отстраняюсь. На самом деле наши губы соприкоснулись всего на долю секунды.
— Эй, малыш. Все в порядке? — Ксения перестаёт реагировать на меня, смотря куда-то сквозь. — Нет-нет-нет! Только не опять! Не закрывайся, девочка моя. — Пытаюсь взять за руку, но она тут же одёргивает её, шарахается от меня в другой конец лавочки. Безмолвно плачет. Точнее не так. Она не плачет, а льёт слёзы. Молча и без единой эмоции на лице. И вдруг заходится в диком хохоте. Истеричный смех разлетается по парку, заставляя прохожих оборачиваться. Даю ей время выплеснуть всё это, пусть выйдет вся эта дрянь. Врач сказал, если она не будет плакать, то просто сойдёт с ума. Так страшно мне не было с того самого дня. Она хохотала сорок минут. Смеялась, периодически переходя на вой. А я просто держал её за руку, стараясь не разреветься сам. Это невыносимо, смотреть, как самый дорогой человек вот так страдает. Пережидая, когда Ксюшина истерика пойдёт на спад, сидел, откинувшись на спинку лавочки. Размышлял, где же мы так согрешили, что нам досталось такое испытание? Почему какая-то мразь, считающая что девушек можно насиловать, сейчас греется на лазурном побережье, а самый светлый человечек вот так мучается?