Кажется, прошла вечность, но на самом деле секунд пять, не больше.
Гнев застилает разум, а перед глазами образуется кровавая пелена. Дальше я помню урывками.
Вот я подлетаю к Сучёнышу, подхватываю маму поперёк груди, а ему бью в челюсть, от неожиданности он отпускает истерзанное тело… отлетает к стене… вот я как можно бережнее кладу её на пол… а вот я уже превращаю его лицо в кровавое месиво… кажется, кто-то вызвал полицию и медиков… потому что следующее, что отложилось в памяти, после того, как меня от него оттащили — это серые стены больницы и слова врачей, что мама потеряла детей, её еле спасли, а Сучёныш вообще почти не пострадал. Помимо сломанного носа, подбитого глаза и пары рассечений на голове. Жаль не убил, суку…
Он потом ещё звонил иногда, извинялся. Мама наотрез отказалась подавать заявление, может, запугал её, может, просто пожалела. Черт их, баб, разберёт! От меня заявление не приняли. Так и живёт эта скотина спокойно, и время от времени нам нервы треплет. Простить просит, принять обратно. Да только я сказал: «Переступит порог этого дома — убью!»
Трясу головой, прогоняя не вовремя всплывшие воспоминания. Надо думать о хорошем. Сегодня у меня игра. Думаем только о победе.
После бодрящего душа, когда мысли пришли в порядок, сижу на кухне и уплетаю завтрак. Мамочка как всегда расстаралась, приготовив на завтрак омлет с беконом, десяток бутербродов и огромную чашку чая.
— Илюш, Ксюша тебе звонила, — улыбаюсь как дурачок, с набитым ртом, вспоминая её. Тянусь к телефону, но получаю по рукам. — Сначала завтрак, потом звонишь своей пацанке, — говорит любя. Мама всегда Ксюху так называет.
Да, Ксюшка вечно в джинсах и футболках, но она женственная по-своему. И мысли о ней всегда вызывают во мне что-то тёплое, нежное, а на лице появляется улыбка. Когда Ксюша осталась сиротой, на попечении старенькой бабушки, мы сдружились ещё сильнее. Она часто оставалась у нас на ночь, став для мамы, как дочь.
Завтрак исчезает со скоростью света, поднимаюсь из-за стола, благодарно целую маму в щеку. Помогаю убрать и помыть посуду.
Закрываюсь в комнате, набираю Ксюшу.
— Чува-а-ак! — протягивает капризно вместо приветствия, а я заливаюсь смехом. Так у неё это по-детски выходит. — Не проспи, а то ваш секси-тренер тебя по головке за это не погладит. — Слышу игривые нотки в голосе, и, если честно, то это её «секси-тренер» иногда настораживает.
Алексей Викторович, конечно, вызывает уважение, но все равно меня напрягает её отношение к нему, и объяснить свои чувства я не могу. Да и откровенные Ксюшины взгляды на него тоже пугают, зарождая во мне неведомые доселе эмоции. Но это не ревность. Точно не ревность. Ведь тогда это будет означать, что я до сих пор… Не-е-е… Бред.
Разбираться с этим сейчас некогда, поэтому я быстренько сворачиваю разговор словами о том, что мне надо срочно собираться и вообще. Встретимся на игре.
Обвожу взглядом комнату, в которой только кровать, маленький шкаф и компьютерный стол. Окна выходят на солнечную сторону, от этого мебель, кажется, становится ещё светлее. Пытаюсь привести мысли в порядок, вспоминая, сколько времени тут провели с Ксюхой за просмотрами фильмов и написанием курсовых.
Переехали с мамой в новую квартиру почти через месяц после того, как её выписали из больницы. Там все напоминало о том дне. Первым делом, как пришёл в себя, выбросил тот злоебучий комод и палас, залитый маминой кровью. Из старой мебели не взяли с собой ничего. Но ощущение тревоги никуда не девается. Особенно, когда уезжаю на сборы. Благо, сейчас игра на нашей территории, в любезно предоставленном для этого властями города дворце спорта.
Так! Все! Хватит сопли распускать. Год прошёл! Ровно год. Хватит. Нервно ерошу волосы, расхаживаю по комнате, пытаясь успокоиться. Но один взгляд на часы заставляет все мысли испариться из головы, потому что я безбожно опаздываю! Чёрт!
Запрыгиваю в джинсы и свитер, нервно завязываю шнурки на ботинках, и замечаю мамины ноги. Поднимаю глаза — одета в красивое шерстяное бежевое платье. Русые волосы рассыпались по плечам, глаза горят, улыбается, протягивая шапку.