Тогда, мальчишками, мы не очень-то понимали, кто такие евреи, но со временем осознали их роль в производстве знания и развитии критического мышления. Классические работы Маркса, Фрейда, Эйнштейна укрепили нас в убеждении, что евреи дали миру невероятно много.
Ты всегда повторял, что коренные народы, также преследуемые и уничтожаемые, должны брать пример с евреев. «Нам не хватает веры в себя. Нам нужно перенять у евреев способность к сопротивлению».
Мама потом рассказывала, что ты годами старался заслужить их доверие, подружиться с ними. Сначала не очень получалось. Тысячелетия гонений сделали их осторожными. Но ты дал понять, что тоже являешься потомком гонимого народа, и мало-помалу они приняли тебя в свой круг. Я помню, что, когда какой-нибудь из них приходил к нам на ужин — а такое случалось нечасто, — ты засыпал его вопросами, стремясь найти ответы на общие для вас с ним вопросы. Как они сохраняют традиции? Как продвигают свои идеи? Как ощущают свое единство, если селятся по всему миру? Это были единственные люди, в присутствии которых ты выказывал скромность и готов-ность слушать.
Теперь я понимаю, почему ты предпочитал нанимать юриста-еврея, лечиться у врача-еврея, вкладывать деньги по совету финансиста-еврея. Они обладали непревзойденной дисциплиной ума, порядочностью, проницательностью. Держу пари, если бы ты не был таким убежденным атеистом, то обратился бы в иудаизм.
Я унаследовал от тебя контакты с еврейской общиной. Благодаря их связям, их благородству, их честности, с ними отлично вести дела, в том числе и очень крупные сделки. В разных предприятиях у меня есть партнеры-евреи. И они великодушно продолжают приглашать нашу семью на разные события. Для меня эти отношения, безусловно, едва ли не самое ценное из того, что ты оставил.
Я не знаю, какие у других женщин бывают решающие моменты. Моменты, когда они понимают, что они полновластные хозяйки над собой. Когда можешь сказать себе: «Да, я смогла». Я впервые почувствовала себя настолько храброй и уверенной в себе не когда поставила свой первый спектакль и не когда родила Клаудию без обезболивания, а когда — как бы нелепо это ни звучало — поехала одна в тюрьму. Эта поездка символизировала победу не только над личными страхами, но и над классовыми предрассудками. Я просто села в свою «акуру», включила навигатор и поехала, но мне казалось, что я совершаю героический поступок. Навигатор «Уэйз» отлично определяет, как объехать пробку, но в таком городе, как наш, важнее знать, на опасной ты улице или нет, а этого он как раз не умеет. Я вела машину по пустынным переулкам Истапалапы и была уверена, что в конце концов меня тут изнасилуют и расчленят. Некоторые переулки даже не были заасфальтированы, приходилось ехать по каким-то тошнотворным лужам, рискуя застрять и стать легкой добычей для банд татуированных юнцов.
В довершение неприятностей я не смогла припарковаться прямо у тюрьмы и шла от машины несколько кварталов. Путь пролегал по узким улочкам и перекрестку с большим проспектом, где было полно автобусных остановок и лотков с едой. Я была одета очень скромно и шла быстро, глядя только прямо перед собой, и все равно совершенно не вписывалась в обстановку.
Не считая пары сальных комплиментов и одной попытки хлопнуть меня по заднице, до ворот я добралась без происшествий. На этот раз с формальностями было куда сложнее. «К кому вы? Вы адвокат? Какие у вас отношения с заключенным?» Некоторые из этих охранников уже не раз меня видели, но, вероятно, желали показать свою крохотную власть. Как только я попала внутрь, меня попыталась обыскать надзирательница. Я возмущенно отпрянула. «У вас же есть металлоискатели». Она добродушно рассмеялась. И пропела куплет из детской песни: «В золотом дворце живет наша белая принцесса…» Я не поняла. Тогда она облила меня презрением: «Мадам, ты либо дура, либо притворяешься». Упустила я из виду нюансы жаргона, а также уличную и тюремную сметливость. «Белая принцесса» — это кокаин. Наркотой заключенных снабжают «подруги». Они проносят ее во влагалище, в анусе, в прическе, в носках.
Я назвалась «подругой», а не женой или родственницей, поэтому сработала тревога. К счастью, в этот момент меня узнал еще один надзиратель и поверил моим уверениям, что ничего запрещенного у меня нет. Я спаслась, а иначе меня бы раздели, отвели в отдельную комнату и начали копошиться в моих гениталиях.
Я в одиночестве пошла через двор. В сторону зоны посещения впереди меня шагала еще одна женщина, и я с ней поравнялась. «Кого-то навещаете?» — спросила я, надеясь перекинуться словом с кем-то в моем же положении. Она взглянула на меня, как на букашку. Низенькая, плотная, лицо индейское, одета в юбку с традиционной выщивкой. Скорее всего, она из Оахаки, с Теуантепекского перешейка. «Ваше какое дело?» — сказала она. Я смутилась, но все же сделала вторую попытку пробить ее недоверчивость «Меня зовут Марина. Я тоже пришла на свидание». Она на меня даже не взглянула. Шла себе невозмутимо и шла. Но мне рядом с ней было спокойнее, я чувствовала себя не такой уязвимой. И заключенные ко мне не приставали. А на нее и вовсе не осмеливались поднять глаз — наверное, она была сестрой или женой какого-то уважаемого зэка. Мы молча прошли вместе остаток пути. Складки ее юбки шелестели на ходу. Несмотря на холодный пасмурный день, она потела. Я краем глаза видела, как по лбу у нее стекают две капли. В дверях она повернулась ко мне и требовательно спросила: «Ты к кому пришла?» — «К Хосе Куаутемоку Уистлику». Она смерила меня пронзительным взглядом с головы до ног: «Раньше приходила?» — «Да, на занятия по литературе». Она пристально смотрела на меня: «Знаешь, кто я такая?» Я покачала головой. «Знала бы, не шла бы со мной», — сказала она, отвернулась и проследовала в большой зал, где принимали посетителей.