Я отодвинула плечо, и его рука упала на стол. Подалась назад, подальше от него. Я ходила в католическую школу и там выучилась определять границы личного пространства. «Какой у тебя любимый писатель?» Отвлекающая суть этого вопроса была настолько очевидна, что Хосе Куаутемок просто проигнорировал его. «Дай мне руку обратно», — приказал он. Я всегда гордилась, что не слушаюсь мужчин, какими бы добрыми ни были их намерения. Команды мгновенно вызывали у меня сопротивление. Да, внутри меня жила тихоня, но жила и свободная решительная женщина. «Зачем?» — невинно спросила я. «Ты положи», — снова велел он. Я послушалась, вытянула руку и положила на стол всем предплечьем. Он погладил мою ладонь, поднялся по запястью к локтю, а оттуда по внутренней стороне, почти до подмышки. Его пальцы гуляли вверх-вниз.
Я возбудилась, сильно возбудилась. И решила, что не ему контролировать нашу близость. Взяла его за лицо обеими руками и поцеловала в губы.
Его отец любил цитировать Ницше: «Но дух льва говорит: я сделаю». Его просто бесило, что некоторые переводчики ставили в конце этого предложения неоднозначное «я хочу». Он считал это глупой ошибкой и в доказательство обращался к оригиналу: «Aber der Geist des Lowen sagt „ich will"». «„Will" на немецком означает волю, — утверждал он. — „Я хочу" — не то же самое, что „я могу" или еще более категоричное „я сделаю"». Хосе Куаутемок почти забыл любимое выражение отца, но теперь, когда стал непрерывно писать, часто вспоминал для бодрости. «Я сделаю… я сделаю…» Никакого «я хочу». «Хотеть» не вяжется с духом такого свирепого создания, как лев. Это больше подходит нюням. Хотеть — одно, а делать — совсем другое. «Я сделаю» звучит как принятое решение, когда никто и ничто уже не может ему воспрепятствовать. Иначе говоря: костьми лягу, а сделаю.
Он решил, что должен писать не меньше пяти страниц в день. И не собирался сбавлять темп. Каждая строчка ставила жизнь выше потери свободы. «Дух льва говорит: я сделаю». Но теперь его воля вновь под угрозой. Эти балерины, которые приедут, — они, скорее всего, красотки, у них соблазнительные фигуры и хорошенькие личики (не как у пухлых жен его сокамерников, те-то питаются одним жареным и запивают газировкой). А он так был счастлив, что избавился от тирании секса. Ведь для мужчины и вправду нет худшего деспота, чем секс. Результат тысячелетней эволюции. Секс, великий диктатор, отдающий приказы. Он ищет, соблазняет, нападает, крутит, дерется, затаивается, набрасывается. «Есть писатели, которые пишут головой, — говорил Хулиан, — другие сердцем, некоторые — нутром, а самые крутые, те бьют по клавишам хером». Хосе Куаутемок был как раз из последних.
Наступил день спектакля. После обеда Хосе Куаутемок сел за машинку. Педро ему уже успел что-то наплести про цыпочку, которая его точно зацепит: «Запомни имя: Марина». И описал ее: она такая-то и такая-то. «Тебе точно понравится». Зачем этот говнюк над ним стебется? Зачем вбивает ему в голову какое-то имя? Вероятность, что его обладательница вообще его заметит, — 0,000000000000001 %. К чему все это?
Только баба, которая сходит с ума от скуки в своей затхлой, как болото, жизни, может заинтересоваться убийцей с пожизненным. Марина эта, судя по словам Педро, вроде особо не скучала. «Она замужем, у нее дети, и вообще она крутая, но понравиться вы точно друг другу понравитесь». Ну не мудак ли этот Педро? И что он ей скажет? «Привет, Марина, давай выпьем кофе? Где предпочитаешь, во дворе или прямо в камере?»
По коридорам разнесся слух: «Приедут балерины, говорят, фигуристые, а при них балеруны, и эти все как один — пидоры». Так что предстоящий спектакль тешил умы заключенных с разными сексуальными предпочтениями (один из самых кровожадных уголовников, Беспалый — кличку он получил после того, как лишился большого, указательного и безымянного: гранату не успел бросить, — был как раз гей. Конечно, так или тем более пидором никто его называть не мог, но шуры-муры с сокамерником у него были по высшему разряду. Беспалый себя голубым не считал: «Это я ему сую, а он у меня отсасывает. Он пидовка-то, не я»).