Я не поддалась: «Повторяю, мне нужно подумать. Не знаю, продолжу ли я отношения со своим бойфрендом. (Ого. Я назвала Хосе Куаутемока бойфрендом.) Посмотрим». Кармона улыбнулся: «Понимаю вас, донья. В любви бывают черные и белые полосы, хотя я ведь видел вас вдвоем, и, судя по виду, вы безумно влюблены. Не упускайте хорошую возможность. Не сегодня завтра явится другая сеньора вашего класса и заберет люкс себе». Вне сомнения, он был бы звездой телемагазинов. Я снова сказала, что мне нужно время на принятие решения. Он пожал плечами: «Как бы вам не раскаяться, начальница».
К моему неудовольствию, он тащился за мной до самого выхода, по дороге расписывая достоинства люкса и уверяя, как мне повезло, что он оказался не занят, потому что спрос на него большой, а он, Кармона, не желает даме из высшего общества кувыркаться в гадючнике для супружеских свиданий. Отделаться от него удалось только за проходной.
Я прислонилась к стенке у входа. Разумнее было бы уехать поскорее, но я хотела осмыслить пережитое с Хосе Куаутемоком. Переговоры с коробейником Кармоной наложили неприятный отпечаток, заслонили от меня нашу встречу. Но мало-помалу ко мне вернулись запахи, вес его тела на моем, текстура его кожи, его взгляд, наши оргазмы. И часа не прошло, а я уже безумно скучала. До боли. Меня тянуло к нему как магнитом, его отсутствие ранило. Почему меня так накрывает? И я была уверена, что Хосе Куаутемоку сейчас так же грустно, как мне. Никто не может так потрясающе заниматься любовью, если не влюблен. Никто. Мы не говорили «я люблю тебя» словами, но говорили поцелуями, ласками, объятиями. Ах, эти его объятия. В одно такое помещался целый мир. И все-все-все в этом мире.
Машину взяли работать на охотничье ранчо. Его обязанности состояли в том, чтобы засыпать кукурузу в автоматизированные кормушки. На двадцати тысячах гектаров таких кормушек было разбросано сто шесть штук. Кроме того, он должен был проверять заряд солнечных батарей и поддерживать в порядке двигатели. Владелец ранчо, бизнесмен из Монтеррея, купил его, чтобы было где охотиться самому. Но потом поставил высокий забор, закупил африканских зверей и стал брать плату за право охоты на своих землях. Спрос был бешеный. Всем хотелось попасть в круглосуточный и круглогодичный охотничий рай. Когда у какого-то вида был не сезон, находился десяток других, которых можно было отстреливать. Машине страшно нравилось наблюдать и за экзотическими животными: зебрами, страусами, саблерогими антилопами, буйволами, жирафами, — и за местными: белохвостыми оленями, пекари, дикими индюшками.
Каждый вечер он обязательно звонил Эсмеральде. Мало-помалу начал понимать ее похрюкивание. В нем неожиданно проснулось поэтическое призвание, и он вдохновенно описывал ей пейзажи Западного и Центрального Техаса и белоснежные облачка, застывшие над горизонтом: «Все равно как кеды, на проводах подвешенные, а кругом зверушки, прямо как в „Короле Льве"».
Старый приятель, бывший начальник полиции в Дель-Рио, а теперь живший на пенсии в Увальде, просветил его, как обстояли дела в Акунье. «Самые Другие» с их непомерными амбициями распространили свое влияние на новые территории, оставляя за собой все больше расстрелянных председателей муниципалитетов, обезглавленных местных жителей, массовых убийств, целых разоренных городков. Они перли вперед, словно термиты, пока босс боссов не совершил наихудшую глупость — не переоценил свою власть. Он взъелся на губернатора за изъятие центнера порошков для интраназального потребления и решил отыграться на супруге. Команда из сорока головорезов похитила ее, изрубив в капусту шестерых телохранителей. Через три дня ее выбросили из машины на центральный проспект в Сальтильо, голую, со следами пыток, сексуального насилия и пятью огнестрельными ранениями в лицо. К животу была прицеплена дощечка с надписью: «Договор нужно выполнять, козел. Следующими будут твои дети».