Расскажи мне, Сеферино, о чем вы с мамой разговаривали, когда оставались наедине? Я вообще редко слышал, чтобы ты обращался к ней, если не просил передать соль или поправить галстук или предупреждал, что вернешься после обеда. Ты явно увиливал, даже когда она сама пыталась заговорить с тобой. «Мне не до этих глупостей», — отмахивался ты. И вправду, какая морока слушать, что счет за газ не приходил, что в спальне сломался замок, что соседка от химиотерапии лысеет. Ты ведь общался с лучшими умами страны и не хотел приземляться на скучной планете повседневности, где обитала твоя жена. Ты спорил с ректорами университетов, сучеными, писателями, художниками, политиками самого высокого уровня, а потом был вынужден съезжать по шкале интеллектуальности до самого нуля. Ты предпочитал говорить с нами, потому что воспитал в нас тягу к чтению, учению, критической мысли. Пытался сделать из нас (правда, как видим, безуспешно) собственные маленькие копии, способные поддерживать более или менее связный диалог.
Я не понимаю, как образованный человек, космополит, сведущий в вопросах общества, сумевший стать одним из главных мыслителей страны, женился на невежественной, ограниченной, узколобой внучке испанских крестьян, которая ни разу в жизни не проявила и проблеска любознательности, какого-либо желания, собственного поиска. Мама тихо и послушно выполняла свою роль и потакала твоей эмоциональной и физической жестокости. Сегодня психологи называют такое поведение созависимостью. Этим словом обозначают гидру, которая душит одного из партнеров в паре. Щупальца гидры проникают так глубоко в психику, что женщина не в состоянии перерубить их. Она воспринимает свое приниженное положение как нечто естественное. Феминистки давно борются против деспотизма мачо, и в нынешнем мире жестокость партнера по отношению к женщине наказывается даже тюремным заключением. Бить женщину, оскорблять ее, унижать — незаконно. Зная тебя, думаю, ты бы боролся против обратного насилия, против женщин, которые измываются над мужьями, угнетают их, позорят и даже бьют, и предложил бы закон, одинаково наказывающий жестоких супругов, вне зависимости от пола. Это была бы контратака для отвлечения внимания.
Мама была красавица. Ослепительная красавица. После троих родов у нее сохранялась фигура королевы красоты. Повезло с обменом веществ — она и после шестидесяти оставалась стройной. Мои друзья только и трещали о том, какая она красивая. Ходили к нам якобы делать вместе уроки, а на самом деле поглазеть на нее.
Один раз — и думаю, ты бы избил меня до полусмерти, если бы узнал, — я подсмотрел за ней в замочную скважину, когда она выходила после душа. Мне стыдно признаться, что я возбудился при виде ее ягодиц, и до сих пор, папа, я мучаюсь этим воспоминанием. Возбудился настолько, что в ту ночь мастурбировал, думая о ней. И потом не упускал случая снова за ней подсмотреть. Я убеждался, что брата с сестрой рядом нет, и приникал к замочной скважине. Иногда даже кончал, наблюдая за мамой. Без рук, просто от волнения, что вижу ее голой. Я пытался разобраться с этим извращенным и гнусным эпизодом моего сексуального прошлого, чтобы раз и навсегда избавиться от чувства вины, которое меня гложет. Я оправдываю себя тем, что мне было от силы двенадцать, что эдипов комплекс проявляется даже в более позднем возрасте, что наверняка другие мальчики и подростки поступают так же. Но, по правде говоря, папа, я не могу этого преодолеть.
Хосе Куаутемок ненавидел, когда вы занимались сексом, и твои стоны долетали до нас сквозь тонкие стены спальни, смежной с вашей. «Хоть бы заткнулись уже», — говорил он и затыкал уши. А я возбуждался, как только вы запирались. В темноте, ночами я представлял себе, как ты мнешь ее круглые белоснежные ягодицы, и у меня вставал. Мой брат фыркал и плевался, а я под одеялом доводил себя до оргазма.
Оглядываясь назад, думаю, что именно по этой причине у меня ничего не получалось с женщинами. С одной стороны, я винил мать за то, что она пассивно потакала твоей жестокости, с другой — мучился от чувства вины за подглядывание, и все вместе привело к тому, что у меня сложился ложный образ женщины вообще. Это мучает меня, Сеферино. Даже сегодня, хоть и тошно это признавать, у меня бывают эротические сны о молодой обнаженной маме. Я это не контролирую. Если бы я мог, то, клянусь, вырвал бы эти мысли из головы навсегда. Но они внезапно возникают из подсознания и надолго угнетают меня.