Меня начинало беспокоить, что анус никак не сокращается до прежних размеров. Это насовсем? Да нет, не может быть. Геи испытывают проникновение бессчетное число раз и не имеют никаких проблем со сфинктерами — по крайней мере, я так думала. Я чуть не позвонила Педро или Эктору и не поинтересовалась: «Слушай, у тебя тоже после первого раза анус раздался до диаметра водопроводной трубы? Ты тоже чувствовал, будто даже плакать из него можешь?» Глупые вопросы, я знаю, но в ту минуту они меня невероятно беспокоили. Я на-придумывала всяких ужасов: инфекции, недержание, разрывы, неизлечимый геморрой, трещины. К счастью, стыдливость одержала верх над приступом ипохондрии, и я не стала звонить.
В надежде унять поднадоевшие уже сокращения ануса, я присела над биде. В воде показались струйки крови. Я в тоске глядела, как они утекают в слив. И продолжала воображать худшее: гигантский член Хосе Куаутемока повредил мне прямую кишку, и придется делать восстановительную операцию, а что я скажу Клаудио? «Дорогой, у меня случился такой запор, что кишка лопнула». Ага, так он и поверил (хотя, с другой стороны, он такой простак, что, может, и поверит).
Я хорошо намылилась и ополоснулась ледяной водой. Вуаля! Это сработало. Сокращения прекратились, и анус снова стал обычного размера. Никогда еще я его так пытливо не ощупывала. Наконец окружность вернулась к масштабам мелкой монетки. Пушечное дуло в заднице, к счастью, было не навсегда.
Из мини-бара Клаудио в спальне я достала бутылку красного вина и налила себе бокал. Нужно перезагрузиться, пока дети не вернулись. Расслабить тело, справиться с эмоциями.
Я включила Моцарта на айпаде и закрыла глаза. Не могу же я сесть обедать с детьми, пока внутри бушует гормональный ураган. Музыка и два бокала вина сделали свое дело: мало-помалу я перешла в режим «мама» и собралась встречать свое потомство.
В тех шести письмах крылась мамина тайна, Сеферино. Я открыл их, сгорая от любопытства и предвкушая нечто неприличное. Я ведь столько раз видел ее голой и теперь воображал описание страстных любовных сцен, строки, сочащиеся сладострастием и бурными чувствами. Сплошное разочарование. Никакого эротизма, никакой всепоглощающей любви. Скорее набор самых безвкусных клише из телесериалов. Написавший эти письма учился с мамой в средней школе. Видимо, в подростковом возрасте у них что-то намечалось. Но не зашло дальше робких слов и взглядов. Много лет спустя они встретились в супермаркете, возле овощей и фруктов. Представляю лицо мамы, когда она увидела, как ее школьная любовь выбирает грейпфруты. Он, уже облысевший и с брюшком — так он сам описывал себя, — изумился, почему она, красавица с умопомрачительной фигурой, обратила на него внимание. «Я увидел тебя издалека, — писал этот тип, по имени Роберто Бланко (знакомое имя, папа? Знал такого когда-нибудь?), — и чуть не упал». Послания Роберто отдавали засахаренной ностальгией. Он горевал об утраченном времени, о неданных поцелуях, уверял, что мама ему безумно нравилась.
Вероятно, она запала на грузного лысого сорокалетнего мужика, потому что он был отдушиной, отдыхом от твоих постоянных измывательств. Они целовались. Не думаю, что очень много — мама, наверное, не могла справиться с нервами. Но сам факт зафиксирован в письме: Роберто говорит, что этот «мимолетный трепетный поцелуй был на вкус как кусочек рая». Отвратительно пошлая поэзия. Ничего общего с пожаром твоей прозы. Но эти сладкие капли сахариновой сентиментальщины, видимо, создавали необходимый контраст с твоим непробиваемым мачизмом.
Интересно, как у нее было с половым влечением после твоих сладострастных вакханалий. Ей вообще хотелось совокупиться с Вето (так он подписывался), когда ты энергично имел ее по нескольку раз на дню? И потом, она, великолепно сложенная и миловидная, могла бы заполучить кого угодно. Но связалась с «самым страшным из всех», как он сам писал.
Они встречались в мертвые часы в отделе чистящих средств, когда в супермаркете почти никого не было и риск столкнуться с соседями сводился к минимуму. Я представляю, как мама стоит и нетерпеливо смотрит по сторонам. Если бы ты ее застукал, всей истории, а может, и маминой жизни пришел бы конец.
Я загуглил имя. Выпало человек двести по имени Роберто Бланко, от никарагуанцев до бразильцев. Примерно половина — лысые толстяки. Тогда я стал сверять их с мамиными школьными фотографиями. И нашел. Шатен, глаза неопределенного цвета, немного щекастый, лицо без всякого выражения. Мама стоит точно над ним и улыбается. Стройная белокурая красавица. На моей памяти она не улыбалась. Ты постепенно отобрал у нее всю радость. На семейных портретах она серьезно глядит в какую-то точку между затвором фотоаппарата и пустотой.