Есть и другие желающие его убрать — предупредил дон Хулио, — но их он не вычислил, знает только, что подосланы Короткоруким. «Дон согласился дать нам отсрочку на два месяца, пока мы крупные вопросы не порешаем. Два месяца тебя никто и пальцем не тронет. Но потом мы перестанем тебя пасти, разве только станешь на нас работать». Хосе Куаутемок поблагодарил и за защиту, и за вакансию, но предпочел и дальше самостоятельно справляться со своими трудностями. «Лады, кореш. Дело твое. Передумаешь — дай знать».
Потом Текила достал из стола словесный портрет и показал Хосе Куаутемоку: «Вот он тебя заказал. Узнаешь?» За секунду в голове сложился весь пазл: от ужасной смерти Эсмеральды до толпы гоняющихся за ним наемных убийц. «Узнаю». — «Что за чел?» Хосе Куаутемок подумал, прежде чем ответить: «Это наши с ним личные разборки». — «Были ваши, стали наши», — возразил Текила. Что правда, то правда — надо сказать, и дело с концом. «Зовут Хесус Понсиано Роблес де ла Фуэнте. Кличка — Машина. Работал на дона Хоакина». Текила непонимающе воззрился на Хосе Куаутемока: «Знакомый твой?» Хосе Куаутемок кивнул: «Да. Точнее, лучший друг был». У Текилы не осталось сомнений: блондин точно бабе его засадил. Иначе такое остервенение не объяснить. «Ты не кипешуй. И тебя, и кралю твою в обиду не дадим».
Маминому пониманию индейский мир не поддавался. Она не улавливала особенностей этой культуры: едкого юмора, выстраивания приоритетов, избирательной немоты. Детьми, если мы хотели что-то от нее скрыть, переходили на науатль. Она обижалась: «Что это вы мне не говорите?» Мы улыбались. На самом деле ничего важного. Она так и не научилась переводить с твоего родного языка, а значит, не понимала и нас.
Ты никогда не ругал нас на науатль. Видимо, слишком уважал его, ведь он заключал в себе огромную часть мира, где ты вырос, и ты не хотел осквернять язык, произнося бранные слова. Зато на испанском поносил нас от души. Извлекал из своего заумного арсенала самые унизительные архаизмы, значения которых мы не знали: остолоп, охламон, юрод, простофиля, межеумок, лоботряс, страхолюдина, обалдуй. Объясни мне, почему ярый противник колонизации так искусно пользовался языком колонизаторов, чтобы унижать других?
Ты уже этого не застал, Сеферино, но тысячи молодых людей родом с гор Пуэблы нелегально эмигрировали в США. Большинство осели в Нью-Йорке — его даже стали называть Пуэбла-Йорком. На каждом рейсе в «Большое Яблоко» можно было столкнуться с двадцатью твоими земляками, особенно в бизнес-классе. Они везли исконно мексиканские продукты: соус моле, сыр, съедобную опунцию, а также письма, одежду, подарки — все совершенно законно. Они все это декларировали на американской таможне и платили соответствующую пошлину — как мне рассказала моя соседка по рейсу, женщина в традиционном костюме, когда я летел на один конгресс. Это был такой бизнес: летали они туда-обратно по четыре раза в неделю. Места в бизнес-классе оплачивали бешеным количеством накопленных миль. Они служили мостом между мигрантами и их семьями на родине. Обратно в Мексику везли подарки, еду, деньги — и тоже декларировали на мексиканской таможне.
Как и следовало ожидать, смесь запахов всяческой снеди и крестьянского пота раздражала некоторых пассажиров бизнес-класса. Сам знаешь, расовая и классовая дискриминация начинается с обоняния. Особенно брезгливые жаловались стюардессам: «Сеньорита, я заплатил две тысячи долларов, чтобы лететь с комфортом, а не нюхать эти ароматы». Бедные стюардессы были вынуждены увещевать возмущенного топ-менеджера в костюме и галстуке: «Простите, но они тоже заплатили за билет». — «Да, сеньорита, вот только вам следует внимательнее смотреть, кому вы билеты продаете». И так без конца. Постоянные клиенты грозились сменить авиакомпанию. Бесполезно. На любом рейсе в Нью-Йорк атмосфера была как на уличном рынке, почти доколумбовом. Меня вовсе не раздражали тюки и запахи — наоборот, переносили в счастливую пору детства у бабушки с дедушкой, к свежему козьему сыру, который готовили мои тетушки, к ароматам кухни, пашни и хлевов.
Узнав, что моя соседка — с соседнего с твоим хутора, я заговорил с ней на науатль. Она улыбнулась и ответила по-испански: «Ох, сударь! Кто бы мог подумать, что вы по-нашему умеете?» Это «сударь» прозвучало даже оскорбительно. Какой я ей сударь? Она была одета в вышитую юбку, а я — в спортивный твидовый пиджак и вельветовые брюки: ничего такого, чтобы сразу же выстроить иерархию. Я на науатль сказал, что мой отец тоже был с гор. Она прыснула: «Вы меня простите, но я вас и не понимаю почти. Мы теперь не особо по-мексикански говорим». Где произошел сбой? Почему эта женщина так отдалилась от своего языка и, следовательно, от своей идентичности? Ты бы прочел ей нотацию. Язык — последний бастион сопротивления.