Он отругал меня, что я не поделилась своими похождениями раньше: «Ты соображаешь, как рисковала, когда ездила в тюрьму по ночам в сопровождении неизвестно кого? Это тебе не в загородный клуб на свидания кататься». Сказал, что я всегда могу на него рассчитывать. В следующий раз, когда соберусь встречаться с Хосе Куаутемоком, чтобы сообщила ему. Он даст указания Рокко, своему начальнику безопасности (которому не нужно ничего объяснять — он будет молчать как рыба), чтобы тот мне помог. Я согласилась. Рокко, серьезному неразговорчивому великану, руководившему восемью телохранителями Педро, можно было доверять.
«Я тебе еще не все рассказала». Педро удивился: «Куда уж больше?» Я поведала, какое предложение сделал мне Франсиско Моралес. Педро прекрасно его знал, как выяснилось. Политик старой закалки, член Институционно-революционной партии, не без грешков. За любезностью скрывается злобный хитрый тип. «Он покупал картины у нас в галерее. Денег не жалеет». Известно было, что он занимается нелегальным бизнесом. Судя по слухам в политической тусовке, добавил Педро, из Израиля, несмотря на посольский статус, его чуть не выдворили и не объявили персоной нон грата, и все из-за коррупционных скандалов. Каких — точно неизвестно, но основательно взбесивших израильские власти. Президент немедленно лишил его полномочий, и только так удалось избежать крупного дипломатического конфликта и потоков грязи в прессе. Именно поэтому — а не потому, что якобы обидел президента, — Панчо Моралес оказался на должности директора Восточной тюрьмы.
«Совесть у него отсутствует», — со знанием дела сказал Педро. Рассказывая мне про свою карьеру, Моралес не упомянул управление Федеральной службой разведки и работу в специальном отделе Министерства внутренних дел, занимающемся вопросами политического контроля. Он был экспертом по про-течкам режима, и могущество его состояло в распоряжении гигантским объемом информации. Он имел доступ к самым незначительным данным о любом гражданине: сколько тот истратил за месяц и на что именно, в каком банке хранит деньги, на ком женат, сколько детей, куда ездит, кому звонит и как часто, какую машину водит, какие штрафы получал, сколько налогов не заплатил, есть ли счета за границей, даже что покупает в супермаркете. От этих рассказов Педро мне стало дурно. Я и не представляла, что власти могут собрать столько информации о каждом из нас. «Захочет тебя погубить — погубит. И на секунду не задумается».
«А ты ничего не можешь сделать?» — спросила я. Педро подумал, прежде чем ответить. Моралес — опасный противник. Скорпион, засевший в самом нутре мексиканской политической системы. «В ближнем круге его не любят, — наконец сказал Педро, — но он получает поддержку от нечистоплотных политиков, которые ему чем-то обязаны. Иначе почему, ты думаешь, президент вступился за него? Он слишком много про слишком многих знает». В глубине души я надеялась, что Педро меня сейчас уверит: все будет хорошо. Ничего подобного. «Придется тебе подыгрывать ему, пока мы думаем, что делать. Может, что и получится. Но только не провоцируй его. А то дорого поплатишься».
Сомнений не оставалось: я в ловушке. Колодки сомкнулись вокруг моих щиколоток. Если я попытаюсь вырваться силой, только вызову неостановимое кровотечение. Придется с ним встретиться, хотя от одной мысли об этом тошнит. Не говоря уже о касаниях или поцелуях. У меня внутри все переворачивалось. Но образ Хосе Куаутемока в карцере или под пытками вызывал еще худшую тошноту. Достанется же ему за то, что связался с замужней богачкой, а он и знать не будет, откуда ему прилетело.
Педро пообещал мне помочь. «Ну ты и вляпала нас, милая». Меня немного успокоило, что он сказал это во множественном числе. Как только он ушел, я получила сообщение от Моралеса: «Я же сказал: напиши, как только выйдешь из тюрьмы». Я ответила сухим: «Здравствуйте, директор. Свяжусь с Вами позже». Когда отправила, меня забил озноб.
Потом я поехала в «Танцедеи». Моя новая анархическая хореография набирала силу. Это была самая волнительная моя работа, созданная с таким чувством необходимости творить, какого я не испытывала раньше. Движения, сценография, исполнение обозначали не только начало нового этапа в моей личной жизни, но и метаморфозу всей труппы. Впервые я видела, что все они работают в унисон и с глубоким уважением относятся к моей роли руководителя. Ни одного моего решения не было поставлено под сомнение. Танцоры беспрекословно слушались моих установок. Я все еще была за равноправие, но голосовать по какому-либо поводу в этот раз никого не приглашала. Командую я, и точка.