Мы поговорили про моих детей, про Клаудио, про архитектора, который перестраивал здание «Танцедеев». Хулиан признался, что в последнее время, вслед за своим обожаемым Набоковым, заинтересовался бабочками. Рассказал, что Набоков был усердным энтомологом и обладал обширной коллекцией чешуекрылых, которых на протяжении долгих лет сам отлавливал сачком. Он так серьезно занимался этим хобби, что открыл около двадцати видов и помог классифицировать еще дюжину. В энтомологической среде его очень уважают и даже назвали в его честь два недавно обнаруженных вида: Eupitecia nabokovi и Nabokovia cuzquenha. Хулиан собрал около трехсот бабочек и надеялся, что какую-нибудь из них тоже назовут его именем.
Еще он рассказал про малоизвестного французского поэта Жана Фоллена: «Он был судьей, но жил исключительно поэзией. Его высоко ценят в литературных кругах. А погиб в автокатастрофе, на городском углу. Несомненно, поэтическая смерть». И процитировал стихотворение этого самого Фоллена, которое, по его мнению, хорошо описывало мою связь с Хосе Куаутемоком:
Беседа с Хулианом успокаивала меня, особенно учитывая, что мы опрокидывали мескаль за мескалем. К шестой стопке я уже была в стельку: не ворочала языком, а когда встала сходить в дамскую комнату, чуть не рухнула на пол. Что не помешало мне принять седьмую и восьмую. Не уснула я лицом в стол исключительно из-за приятности нашей беседы. «Такую пьяную, — медленно выговорила я, — сучонок Панчо меня поймает, как Набоков бабочку». Хулиан улыбнулся. «Пойдем-ка», — сказал он и отвел меня в садик за рестораном, где в этот час никого не было. Меня так штормило, что я еле-еле плелась. Мы прошли в глубь сада и стали за толстым древесным стволом. Хулиан достал пакетик и высыпал на ладонь белый порошок. «Поможет тебе справиться с этим клоуном», — объявил он. Я всю жизнь избегала кокаина. Боялась пристраститься. «Не, я пас», — отозвалась я откуда-то из глубин алкогольного дурмана. «Никогда не нюхала?» Я помотала головой. «Ну, у тебя два варианта: либо начинаешь, либо не динамишь Панчо».
Морковка и Мясной ринулись на Хосе Куаутемока под изумленными взглядами остальных моющихся. Голые и мокрые, они атаковали врага с флангов. Сивый заметил их краем глаза и успел вжаться в стенку, чтобы защитить спину. Более проворный Морковка подбежал первым и попытался ударить слева под ребра. Выгнувшись, Хосе Куаутемок чудом ушел от удара.
Подосланцы продолжали делать выпады заточками. Хосе Куаутемок отбивался руками. Мясному удалось кольнуть его в живот. Потекла кровь, вода в душе заалела. Морковка подскочил добить гада, но плохо рассчитал, и Хосе Куаутемок вмазал ему правой. Морковка рухнул на кафель, как лоток с яйцами. При виде окровавленной морды кореша Мясной еще яростнее бросился в атаку. Он так упоенно нападал, что не заметил, как сзади подкрался тип с куском трубы и огрел его изо всех сил. Мясной присоединился к отдыхающему на полу товарищу. Выглядели они даже симпатично: лежат себе голенькие под водичкой. Подкравшийся тип, недолго думая, принялся избивать их трубой.
Хосе Куаутемок поднес руку к животу. Острие едва пробило кожу и натолкнулось на ребро. Нападавшие валялись под ногами, словно две разбитые пиньяты. Его хранитель прямо-таки душу на них отвел. «Знаешь их?» — спросил он у Хосе Куаутемока. «Впервые вижу», — ответил он и двинул ногой по роже Морковке, захлебывающемуся сукровицей из носа. Верзила-хранитель склонился над несостоявшимися убийцами: «Приятно познакомиться, пидоры. Зовите меня Терминатором».
Подоспели обалдевшие надзиратели. Обычно они первыми узнавали, если кого-то собирались порешить, — потому что без них провернуть такое дело было почти невозможно. Но тут их обошли. «Что за разборки?» — борзо поинтересовался один.
Терминатор повернулся к нему: «Это лучше ты мне скажи». Бедняга аж начал заикаться, когда понял, кто перед ним. Терминатор был первым помощником дона Хулио, ответственным за порядок в тюрьме. «Сеньор, мы ничего не знали же», — пролепетал, умирая со страху, надзиратель.