Сучьи власти устроили апандо посреди пустыря в северном крыле тюрьмы. Подальше от всего остального, чтобы проныры из Комиссии по правам человека не прознали. Использовали эту камеру, чтобы сбить гонор с самых неукротимых или пригасить тех, что совершил запредельно жуткие преступления, такие, что и гиены обоссались бы со страху от одного рассказа. Выбирали, впрочем, по своим понятиям. Говнюков вроде Мясного и Морковки, насильников и убийц маленьких девочек, даже не рассматривали в качестве кандидатов на попадание в этот зал славы. А Хосе Куаутемока сцапали чисто за любовные куры.
Ночью (по крайней мере, Хосе Куаутемок подсчитал, что вроде должна была уже наступить ночь) началась гроза. По двери забарабанили капли. Глухой, едва различимый шум напоминал, что снаружи — небо, солнце, тучи, свет, дождь, ветер, жизнь и любовь. По стенкам стекали капли. Он прижался губами, чтобы смочить их. Но пить не стал, хотя жажда мучила. Ему не хватало только кишечной инфекции и вонючего поноса. Дождь перестал барабанить по металлической крышке, и в бетонное ведро просочилась сырая и резкая стужа. Как в промышленном холодильнике, только еще хуже из-за влажности. А когда сидишь в консервной банке, даже не размяться, чтобы согреться.
Утром в двери приоткрылось окошечко. В него полился свет. Хосе Куаутемок зажмурился. Надзиратель протянул ему бутылку воды и тарелку риса с волокнистым мясом: «Ты как тут?» Глупый вопрос, зато заданный с искренним сочувствием. Ослепнув от белизны, Хосе Куаутемок на ощупь взял тарелку и бутылку. Окошечко захлопнулось. Он залпом выпил воду и за секунду разделался с мясом и рисом. Когда теперь удастся поесть — неизвестно.
Чтобы не сойти с ума, он начал выдумывать истории. Воображение — единственное спасение. Словно слепой Борхес, стал писать в голове романы и рассказы. Запоминал их наизусть и шлифовал строчку за строчкой. Когда он выйдет, останется только сесть за машинку и напечатать этот поток скопившихся страниц. Он ни на минуту не остановится. И в этом будет состоять его месть. Шедевр, созданный в черной дыре. Памятник любви, сотканный из слов. Здание из ничего, возведенное по планам, написанным на воображаемом брайле. Литература — спасительный плот в необъятном темном океане метр на метр тридцать.
Он сосредоточился на повествовании. Боль, вонь, неудобные позы, голод, жажда подстегнули его творческую силу. Перед глазами рисовалась целая вселенная. Персонажи, места, ситуации, диалоги. Во сне ему тоже виделись истории; подсознательное подбрасывало то одну деталь, то другую. Истории, истории, истории. Жизнь, обращенная в слова.
Через двое суток его выпустили на прогулку. Хосе Куаутемок разозлился, что его прерывают. Если сорок восемь часов назад он только и мечтал вернуться на поверхность планеты Земля, то теперь желал остаться во вселенной Историй. Он даже хотел отказаться, но если совсем не двигаться, кровь застоится, может случиться тромб, а ему совсем неохота превращаться в живой труп из-за какой-нибудь закупорки сосудов мозга.
Он вылез из вонючей ямы и потянулся. Его отвели в отдельный пустой двор, подальше от любопытных взглядов, и обдали ледяным молчанием. Ни единого слова. С детьми подземелья разговаривать было запрещено под страхом недельного помещения в апандо. Так что тс-с-с, скромность украшает девушку, то есть надзирателя. «У тебя есть час», — только и сказал один из них.
Хосе Куаутемок начал пробежку по периметру. Скорость менял. Сто метров на полной, триста — трусцой. И так много раз. Нужно насытить кровь кислородом, разогнать ее. Поот-жимался, поприседал. Нельзя допустить, чтобы мышцы атрофировались. Надзиратели пялились на него, как бы говоря уотсземэттеруизюмазерфакер. Другие, вылезая из апандо, охреневали от дневного света, или у них крыша начинала ехать — психика не выдерживала смены обстановки. А кто-то пытался слиться, вопя, но так ослабевал в живопырке, что надзиратели его легко отлавливали и прописывали люлей: «Куда собрался, игуана ты сраная?» И отводили их, синюшных, обратно в райский порт Теменьленд. Но сивый по-другому держался. Прямо Брюс Дженнер, когда тот еще был Брюсом Дженнером. Образец выносливости, топовый атлет.
Его снова заперли. Перед этим Хосе Куаутемок всмотрелся в их лица — хотел запомнить и придать такую внешность некоторым персонажам. Ни один не выдержал взгляда. Он внушал страх. Хосе Куаутемок улыбнулся: боятся, значит, уважают. Это хорошо.
Тереса появилась поздно вечером — в состоянии нервного срыва. «Сеньора, — рыдала она, — я думала, нас убьют». Спецназ стрелял резиновыми пулями и распылил слезоточивый газ по толпе, пытавшейся прорваться к воротам тюрьмы. Бегущие сбили ее с ног. Она упала — вот почему телохранители перестали ее видеть, — и толпа пошла прямо по ней. В ту минуту Рокко прикрыл меня и оттащил к машине. Двое из людей Педро потом вернулись за ней, но не смогли найти.