Перед уходом Хосе Куаутемок отдал мне револьвер Альберто. Научил заряжать, взводить курок, держать, целиться и прятать за поясом, чтобы под одеждой было не видно. «Всегда ходи с ним».
Мы поцеловались, и он ушел. Увидев в окно, как он идет без меня по улице, я впервые испугалась. И я не могла контролировать свой страх. Вскоре он перешел в нестерпимое желание выбежать на улицу с оружием в руках и проорать: «Я Марина Лонхинес! Попробуйте меня взять, если осмелитесь!»
Окопный синдром снова дал о себе знать.
Машина дочитал заметку в бульварной газетенке и улыбнулся. «Шакалы бегут из Восточной тюрьмы», — гласил заголовок. Хосе Куаутемок упоминался в числе самых опасных преступников среди сбежавших, и его поимка объявлялась приоритетной. Между правительством и «Теми Самыми» разразилась потасовка, и даже если нарко победят, им придется еще долго чинить поломанное. Сейчас блондина вряд ли охраняют. Сезон охоты официально открыт. Это властям, может, трудно найти Хосе Куаутемока. А бандитам как два пальца обоссать. Есть такая шутка: «Кто-нибудь когда-нибудь видел слона, спрятавшегося за цветком?» — «Нет, никогда». — «Они просто хорошо прячутся». Бандиты — мастера искать за цветочками, а Хосе Куаутемок — слон размера XXXXXXXL. Всего-то и нужно просмотреть все цветы.
Стоило только «Тем Самым» ослабить контроль, и мыши пустились в пляс. Пока боссы бодались с правительством, мелкие сошки взялись за старое. Снова повадились воровать, насиловать, похищать, грабить, обирать, вымогать. Воспользовались, так сказать, акцией. Показатели преступности взлетели на 1006 % за три дня. Столичная полиция тоже без дела не сидела, взятками свое получила, типа, ты-налетчик-а-я-твой-счетчик, и молчок, а то всем хуже будет. Добавьте к этому салату триста восемьдесят семь зэков, сбежавших из Восточной тюрьмы, плюс еще до хрена — из прочих тюрем. Все они не имели ни малейшего желания реинтегрироваться в общество, а имели очень большое желание наверстать упущенное за годы в кутузке. Бабло им нужно было срочно, что определило характер преступлений. Экспресс-похищения, кражи в универмагах, грабежи на Виадуке. Налетай, прилипалы, пока акулы отвлеклись.
Пока соглядатаи «Тех Самых» были заняты, Машина снова обрел полный доступ к преступному миру. Он вернулся в переулки, в тупики, на лестницы, ведущие к кварталам на берегах сточных вод (тех, куда сбрасывали мертвецов, — в Венецию трупов). Договорился с осмелевшими главарями и с полицейскими, у которых словно на лбу было написано: «Хочу бабла».
Скажитегдескрываетсясивыйбугайитакдамналапуостанетесь-довольны. Ничего. Ни крупинки информации. Никто ничего не знал. Да и какому бандиту интересен беглый зэк, когда в преступном мире наступила грандиозная «черная пятница».
Несмотря на мало обнадеживающие результаты, пустынный Отелло продолжал толкаться в низах общества. Правильно говаривал старик Гретцки: «Ты на сто процентов промахнешься, если не ударишь». Поэтому, сказал себе Машина, будем пытаться, ведь худшее событие — отсутствие событий.
Для друзей и родичей Эсмеральды она была уже не более чем воспоминанием, безголовым тельцем, похороненным на кладбище на окраине Сьюдад-Акуньи. Ее голос и лицо перешли в третий дивизион забвения. Но не для дона Ревнивого. Для него Эсмеральда была живее всех живых. В голове у него прокручивались не тысячи счастливых моментов, которые он пережил с ней, а ее ебля с Хосе Куаутемоком. Поцелуи этого сукиного сына козла вонючего мудака с этой сукиной дочкой овцой вонючей падлой. Как они друг друга лапают, кусают, сосут, как он ей вставляет, как его муде шлепают по мягким чистым ляжкам Эсмеральды. Эти образы вросли в его мозг и выпускали в него яд капля за каплей.
Неделями Машина прятался по разным каморкам, ни с кем не разговаривал, жрал сэндвичи и пил водянистый кофе из «Оксо». Платил сколько надо, сквозь зубы говорил «спасибо» и уматывал к себе в пещеру. Но однажды в очередном «Оксо» ему попалась опупительная бабенка, по крайней мере по стандартам кассирш в продуктовых. Муд у Машины был совсем не такой, чтобы влюбляться, особенно в свете его лихорадочных порно-гневных сеансов воображения, но что-то такое в ней было, что толкало на дабл тейк. Лет с виду не больше двадцати. И вылитая Эсмеральда: гладенькая кожа, белозубая улыбка, медовые глаза. Гребаный тип женщины, засел в мозгах, вот подлость. Как в одной форме их выпекали.