Врач сделал мне укол в руку. «Через несколько секунд вы потеряете сознание», — предупредил он. Я повернула голову к Хосе Куаутемоку. Если я умру, пусть последним, что я увижу в жизни, будет его лицо. Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. А потом отключилась.
Я не знаю, откуда взялось избитое выражение «земля ему пухом». Вряд ли тебе она пухом, потому что иногда я слышу, как ты ворочаешься, словно не можешь нормально устроиться в могиле. Я тоже не могу. В нас, мертвецах, есть некая кипучесть, движение, которое не следует путать с испускаемыми газами. Нет, это потоки жизни, все еще бегущие по артериям. Они долго не иссыхают. На то, чтобы отделаться от жизни, уходит целая вечность.
Я не могу упокоиться. Мне неудобно в этой темноте, в этой тесноте. Я тоскую по свету и воздуху. «Прах ты и в прах возвратишься», — говорится в Библии. Я отказываюсь превращаться в корни, в зловонные пары, в известковые останки, хотя теперь и знаю, что мы, топчущие землю, не уходим полностью. Кое-что остается.
Ответь мне, папа. Я много недель разговариваю с тобой, а ты упрямо хранишь молчание. Не думаю, что у тебя не осталось слов. Только не у тебя, великого оратора, непобедимого в диспуте интеллектуала, писателя, активиста. Почему ты не хочешь говорить со мной? Кровоизлияние в мозг — не оправдание. Взгляни на меня, болтуна с разнесенным продолговатым мозгом. Здесь то, что нас убило, уже не имеет значения. Говорит сама жизнь, папа. Так что не надо. Возможно, тебе не понравилось то, что я про тебя сказал. Но я просто хочу быть справедливым с тобой. Чтобы ты взглянул на себя со стороны, без прикрас. Как сын, преподношу тебе зеркало, отполированное любовью, восхищением, но также и обидой и, должен с сожалением заметить, ненавистью. У тебя впереди целые века и даже тысячелетия, чтобы смотреться в него и пролить немного света на себя самого.
Смерти, надо думать, было нелегко утихомирить такого ураганоподобного человека, как ты. В тебе, вероятно, оставались молекулы идей, ярости, желаний. ТЫ был как непрекращающийся ядерный взрыв. Где уж было смерти сдержать твою силу. Я иногда чувствую, как содрогается земля: это ты шевелишься со всей своей китовой мощью.
Мы не призраки и, думаю, вряд ли будем ими. Какая нелепость эти сказочки про неупокоенные души, разгуливающие между живыми. Один священник как-то хотел привести аргумент против твоего атеизма и сказал: «Ты можешь не верить в Бога, но Бог верит в тебя». Я до сих пор помню, с каким благостным видом он произнес это, как ему казалось, неопровержимое суждение. Ты блестяще парировал: «Ты можешь не верить в призраков, но призраки верят в тебя». Я чуть не умер со смеху. Бедный падре попытался, заикаясь, что-то ответить, но в конце концов промолчал. Я хотел бы сейчас верить в призраков, точнее, стать призраком. Много дал бы за возможность взаимодействовать с живыми. Я бы тихо сидел в парке и представлял, какая из гуляющих по дорожкам женщин могла бы стать моей любимой. Смотреть на мальчиков и девочек на детской площадке и думать, а какими были бы мои дети. Мне хотелось бы вернуться к брату и Марине. Узнать, выжили ли они после нападения, и если да, любоваться их любовью. Да, папа, я признаю, во мне проснулся романтик. Что уж тут поделать. Я знаю, ты ненавидишь сентиментальность. Я тоже с ней не очень дружил, пока не увидел этих двоих. Кто же затаенно не желает такой истории, в которой любовь побеждает?
Меня хоронили не так пышно, как тебя. Не было длинных речей, политиков, академиков, интеллектуалов и бывших учеников, оплакивающих твою утрату. Из гроба я услышал только краткий пересказ моей биографии, сделанный дорогим другом, который не уставал меня превозносить. Я даже улыбнулся себе под нос. Или он склонен преувеличивать, или знал меня только с одной стороны.
Мама и Ситлалли не придумали ничего лучше, чем заказать по мне заупокойную мессу. Не суди их строго. Им, наверное, нелегко было потерять двух мужчин в семье — причем оба были убиты, и в обоих случаях был замешан Хосе Куаутемок. Скоро и маму похоронят справа от тебя. Ты не представляешь, как она радовалась, когда ей удалось выкупить четыре места на кладбище рядом с тобой — как будто ей достались четыре премиальных участка на карибском побережье. «Все пятеро вместе ляжем», — мечтала она. Не думаю, что Хосе Куаутемок окажется здесь. Вообще не очень понимаю, почему мама решила купить ему место рядом с нами. Наверное, нафантазировала себе, как поведет его по извилистым дорогам потустороннего мира. Она еще не знает, что мы, мертвецы, остаемся заперты в этой темной туманности эманаций, что нет никакого рая, ни ангелочков, ни белых облачков.