Представь, что Хосе Куаутемока похоронят здесь. Это же будет гигантское противостояние. Вы будете устраивать грандиозные перепалки. А если Марину похоронят где-то далеко, он, чего доброго, еще выйдет из могилы и отправится к ней. Прокопается обратно на поверхность. Он будет одним из тех покойников, которые никогда не сдаются и для которых смерть — просто легкая помеха в достижении целей.
Ну же, Сеферино, поговори со мной. Мне хватит и нескольких слов. Потом, если захочешь, мы замолчим, будем заниматься каждый своими делами. Я больше не стану тебя прерывать. Суважением отнесусь к твоему молчанию и буду ждать, пока ты сам не захочешь заговорить. Мне сейчас важен даже не сам разговор, мне важно знать, что ты меня услышал.
Спичка горит всего несколько мгновений, но способна поджечь целый лес.
Хосе Куаутемок Уистлик
Заключенный № 29846-8
Приговор на стадии обжалования
Тюрьма оказалась вовсе не так страшна, как я себе представляла. Мне не попадалось ни агрессивных теток, желающих поставить меня на место, ни похотливых лесбиянок, готовых меня изнасиловать. Только бедные скромные женщины, многие из которых были наслышаны о моем знаменитом деле. Некоторые даже высказывали мне восхищение.
Здесь я чувствую себя, словно в стране лилипутов. Средний рост обитательниц тюрьмы вряд ли больше метра пятидесяти двух. Индейские черты многих моих товарок выдают расизм, о котором так много говорил Хосе Куаутемок. Женщины моего социального слоя и с моим цветом кожи попадают сюда, только если совершили очень тяжкое преступление, которому нет никаких законных оправданий, или если система хотела устроить показательную порку. Наказали не меня, а то, что я собой представляла. Мой же круг потребовал сурового приговора. Буржуазия не любит, когда идут против нее, и моя любовь — не более, чем любовь, — была воспринята как вопиющая дерзость.
Как бы нелепо это ни звучало, на меня возложили уголовную ответственность за массовый побег из Восточной тюрьмы. Влюбленная женщина, потеряв голову, решает профинансировать мятеж, чтоб помочь любовнику бежать. Курам на смех. Сам обвинитель в эти домыслы не верил, но прессе и соцсетям нужно было предъявить монстра. Общества нуждаются в ком-то, кто вызывает одновременно отвращение и восхищение, пугает и привлекает. Росалинда дель Росаль была монстром своего поколения и в конце концов сумела извлечь выгоду из своей известности. Я видела, как перед ней расступались федералы, и это внушило мне уверенность в собственном будущем. Может, обо мне и сплетничают у меня за спиной, зато лицом к лицу со мной готовы обделаться от страха.
Франсиско, которому до последнего вздоха не изменяло благородство, осознавал, на какой риск идет, защищая нас, и незадолго до смерти составил новое завещание. Он разделил свое крупное состояние на несколько частей: одну матери, одну — Ситлалли и ее дочерям, одну — нам с Хосе Куаутемоком и еще одну, самую значительную, — на развитие общин народа науа. Что касается нашей части, то он уточнил: в случае необходимости ее можно потратить на юридическую защиту, а также, что меня особенно удивило, на публикацию и продвижение текстов Хосе Куаутемока и мои постановки. Меня поразила его выдержка: в столь непростых обстоятельствах он четко следовал цели. Педро и Эктор, навещая меня, рассказали, что у него была слава человека холодного и алчного, что совершенно не совпадает с моими воспоминаниями о нем. Мы мало времени провели вместе, но я успела полюбить его и восхищалась им, а теперь еще и скучала.
Меня осудили на семь лет тюрьмы по разным статьям — от преступного сговора до отмывания денег. Обвинений в убийстве мне не предъявили, поскольку с моей стороны это была явная самозащита. Даже Сампьетро при всех его умениях не смог спасти меня от заключения. Учитывая общественный настрой, обвинение первоначально требовало тридцать лет тюрьмы. Сампьетро удалось сократить срок, и он был уверен, что, если подать апелляцию, получится сократить еще — до четырех лет.
Друзья не отвернулись от меня. Хулиан, Педро и Эктор часто меня навещают. Они даже пытались устроить меня куда-то типа нашего с Хосе Куаутемоком люкса, чтобы жилось поудобнее. Я отказалась. Я порвала с прежней Мариной, и разрыв должен был быть окончательным, со всеми последствиями. Альберто приходил дважды и вел себя как и всю жизнь: по-джентльменски. Он не одобрял моего поступка, но не позволил себе упрекать меня или осуждать в свете того, к чему этот поступок привел.