Первые несколько месяцев я почти не могла спать. Я была в ужасе и мучилась угрызениями совести: я убила человека. В голове постоянно прокручивался миг, когда я подняла руку и спустила курок. Просыпалась с бешено колотящимся сердцем от выражения лица того бандита, истекающего кровью. Это воспоминание мучило гораздо сильнее, чем воспоминание о Машине, целящемся в меня из пистолета.
Сампьетро рассказал мне, кто такой Машина и почему он так хотел меня убить. Хосе Куаутемок поведал ему историю их дружбы и встречи с Эсмеральдой и попросил передать мне. Я, конечно, предпочла бы узнать ее пораньше. Я не стала бы его винить и уже тем более не ушла бы от него, а так, получалось, он оставил меня в темноте неведения, и я не владела всеми элементами для понимания нашей сложной ситуации. Но тот факт, что он мне не рассказал про Эсмеральду, не умалил и не умалит моей любви к нему. Она всю жизнь будет нерушима, эта любовь.
Про Машину мы больше не слышали. Как говорится, растворился. Гудрона, одного из его сообщников, убившего Франсиско, вскоре поймали. Он сделал невероятное признание: нас предала секретарша Сампьетро. Узнав об этом, Хоакин ей ничего не сказал. Но потихоньку сделал так, чтобы она впуталась в новое темное дело и села в тюрьму. Утопил ее и, чтобы мне не встретиться с ней, добился ее заключения в колонию в Керетаро. Он лично представил такие доказательства, что мерзавка загремела на пятнадцать лет. Которых вполне заслуживает женщина, ответственная за убийство двоих и полную инвалидность еще одного человека.
Врачи объяснили мне, что я не умерла только потому, что Хосе Куаутемок зажимал раны руками. Он передавил рассеченную артерию и тем самым остановил смертельное кровотечение, а также не дал выйти воздуху из моего простреленного легкого. Он мог бы сбежать и оставить меня умирать. Но он ни на минуту не отошел от меня, сознавая, что снова попадет в тюрьму. На выходе из операционной его ждали десятки полицейских. Он сдался без сопротивления. Попросил только, чтобы ему сообщили об исходе моей операции. Командовавший поимкой капитан сдержал слово и передал ему, что операция прошла успешно.
Пуля пробила мне грудину и задела нижнюю часть левого легкого. Легочная ткань была нарушена, но рана хорошо зарубцевалась, и новые вмешательства не понадобились. «Ты потеряла пятнадцать процентов легкого, но этот благородный орган может функционировать без осложнений даже при поражении такого масштаба, — сказал мне пульмонолог. — У большинства курильщиков картина хуже, чем у тебя».
Я пролежала в больнице десять дней, а потом меня сразу судили. Реабилитация моя проходила в предварительном заключении, что аукнулось частыми болями и ухудшениями. Но мало-помалу я полностью восстановилась и, самое главное, снова смогла танцевать.
Мама и мои сестры, Каталина и Паулина, элегантно повели себя в ситуации скандала и позора в семье. Они, разумеется, меня не одобряли, но и не давали моим ненавистникам разойтись. Стоило кому-то плохо заговорить обо мне, как они это пресекали. В нашем кругу все быстро становится известно, и Педро с Эктором не раз слышали, как мои близкие поддерживают меня. Но навещать меня они отказались. Одно дело — не потакать оговорам, и совсем другое — осмелиться на меня посмотреть. Я понимаю их нежелание приходить. Им, наверное, тяжело при одной мысли о том, как я беззастенчиво попрала ценности, которые они пытались мне привить.
В стране после долгих месяцев конфликта наступила стабильность. Сампьетро, знаток тонкостей мексиканской политики, растолковал мне подробности переговоров между властями и картелем «Те Самые». Борьба за власть начала затрагивать экономику страны и отношения с США. Обе стороны поняли, что больше теряют в противостоянии, чем выигрывают. Они заключили договор, и страна вновь стала на путь порядка и прогресса.
Мне было очень горько от убийства Кармоны в прямом эфире. Да, он проворачивал махинации, но вовсе не заслуживал прилюдного убоя. Тот, кто его казнил, тип по кличке Текила, стал разменной фигурой в переговорах с правительством. Он, конечно, всего лишь выполнял приказ «Тех Самых», но и создал картелю нежелательный жестокий имидж, так что от него предпочли избавиться. Его не убили, потому что приказа он не ослушался, но обрекли на еще худшую участь: экстрадировали в Штаты, где его приговорили к пожизненному заключению в печально знаменитой тюрьме строгого режима во Флоренсе, штат Колорадо.
Клаудио потребовал развода, как только приземлился в Нью-Йорке. У меня к нему не было никаких претензий, и я сразу же подписала все бумаги. Я превратила его спокойную, безопасную жизнь в ад. Злые языки не оставляли его в покое долгие месяцы. Избавиться от них он смог, только подписав контракт на работу в Цюрихе, где мало кто знал историю его неудачного брака с безумицей и изменницей. Там он познакомился с девушкой из хорошей семьи, и через несколько месяцев они должны пожениться. Со мной он не разговаривает до сих пор.