— Ясно... Понимаю, Аркадий Николаевич... Ну, и Бог с ним, таким сурьезным... Да, вы правы, ха-ха, колхоз — дело добровольное... Угу, сейчас скорректируем...
Привстав с табуретки, ведущий подал кому-то знак рукой. Из-за софитов вынырнули двое парней в комбинезонах и начали деловито стаскивать с помоста красное кресло.
— Куда это его уносят? — забеспокоился я. — Почему уносят?
— Директору только что позвонили из штаба Товарища Зубатова, — бесстрастным голосом объяснил мне Позднышев. — Генеральный секретарь ЦК отказался от участия в дебатах. У него нашлись на вечер дела поважнее. Кроме того, наш телеканал необъективно освещает его избирательную кампанию. В ЦК имеются претензии...
Я искренне подивился совковой дурости товарищей. Им дарят бесплатный эфир, а эти остолопы встают в позу и не поступаются принципами. Или, может, струсили? Хитрый лысый смекнул, что со мной ему влом связываться. Реакция не та. Пока он дожует свою розовую жвачку, я его раз десять успею обвалять в задницах. Будет сидеть в них по уши и наливаться свекольным соком. Ему-то самому пустить меня вдоль по матушке — ни-ни. Низ-зя! Кырла-Мырла не позволяет. У них, у товарищей, узаконены только два ругательства — ренегат и политическая проститутка. И все. Смелый Горби-реформатор целую перестройку затеял, чтобы ввести в партийный лексикон слово «мудак». Шесть лет бился и в итоге сам вылетел из партии. А вот осторожный папаша Зуб остался и пошел в гору.
— Очень жаль. — Я состроил на лице огорченную мину. — Генсека нам будет чертовски не хватать. Я бы славно подискутировал с ним в прямом эфире, ей-Богу. О коммунизме, о Жан-Поль Сартре, о минете... Нашлись бы общие темы. Пирожным бы его угостил, в конце концов...
Тут меня озарила мысль. Раз не будет лысого, то у меня есть лишний комплект подарочков: дрянных, зато под рукой. Попробую-ка наладить отношения с рулевым программы. Вдруг он не такой сучий потрох, каким выглядит?
— Вадим Вадимыч, — предложил я, открывая свою крокодиловую сумку, — не угодно ли пока пирожное? Вот, «сатурн», с ореховой начинкой. Молодежь от них просто тащится.
Даже не взглянув на пакет, Позднышев покачал головой:
— Извините, я не ем сахара. У меня диабет.
— Берите-берите, нет там никакого сахара! — поспешил я обрадовать ведущего. — Я-то знаю. Они туда кладут какое-то химическое дерьмо, вроде сахарина. Сладко и дешево. Говорят, эта фигня немножко канцерогенная, однако...
— Спасибо, что-то не хочется, — твердо заявила старая галоша и вознамерилась отодвинуться от меня подальше вместе с плетеной табуреткой.
— Может, покурите? — не сдавался я. — Вот «Московские крепкие», с фильтром. По вкусу — копия французского «Житана», даже крепче глотку дерет. Рекомендации лучших табаководов.
— Простите, я не курю, — сухо произнес Вадим Вадимыч. — У меня астма.
Я немного приуныл. Обе мои попытки контакта Позднышев отверг. С презервативами тоже наверняка выйдет облом. Сучий потрох скорее признается в импотенции, чем возьмет у меня хоть одну упаковку. И чего, спрашивается, он на меня взъелся? Можно подумать, он единственный, кто пострадал от моих выражений. Да таких мильон! Из обложенных мной можно составить город. И два города — из тех, кто хоть раз обкладывал меня.
— Вадим Вадимыч, — начал я, собираясь рассказать галоше о своем трудном детстве. — Если вы полагаете...
Внутри Позднышева снова пискнул шарик «уйди-уйди». И вновь на свет был извлечен сотовый телефон.
— ...Да, — сказал ведущий в трубку. Лицо его поскучнело. — Понимаю, Аркадий Николаевич... Сожалеет?.. Ну да, причина уважительная... Хорошо...
Позднышев спрятал трубку и вторично за сегодняшний вечер дал отмашку парням в комбинезонах. Не прошло и минуты, как зеленое кресло было унесено с помоста. Остались белое и мое.
— Что, и Генерал не придет? — догадался я. Конкуренты таяли, как сосульки в Африке. — Он тоже обиделся на ваш телеканал?
— Генерал задерживается на Кавказе. — Вадим Вадимыч опять уткнулся в циферблат своих часов. — Он никак не успевает вылететь в Москву. Полковник Панин крайне сожалеет...
Не успевает он, так я и поверил! Говорящий сапог взял пример с лысого: просто решил не связываться с Изюмовым. Сдрейфил, вояка, радостно подумал я. Скис, миротворец. Это тебе не брынзу кушать на высоте пяти тысяч метров от уровня моря... Меня охватили сразу два противоположных чувства — досада и восторг. Обидно, что улизнули два кандидата из трех. Но уж третий, самый сочный клиент от меня не уйдет! Я обгажу его не торопясь, по полной программе и на все буквы алфавита. А уж под конец засыплю его пирожными, сигаретами и презервативами. По знакомству.
— А вы знаете, господин Позднышев, — осведомился я, — что мы с нашим Президентом один раз уже встречались?
— Нет, не знаю, — без всякого любопытства ответил Вадим Вадимыч, по-прежнему косясь на циферблат. Вне эфира сучий потрох упорно не хотел поддерживать со мной беседу.
— Это было в Большом театре, — принялся рассказывать я, — на балете «Спартак». Наши места в восьмом ряду оказались рядом... Вы представляете?
— Признаться, нет, — с бесстрастной рожей произнес Позднышев. — Не думал, что наш Президент увлекается балетом...
— Так ведь и я не увлекаюсь, — заметил я. — Встреча была подстроена... Впрочем, — спохватился я, — это пока большой секрет. Еще не пришло время его обнародовать в деталях. На склоне лет я напишу мемуары, а пока коротенько, в двух словах...
— Я лучше подожду мемуаров, — вежливо прервал меня Вадим Вадимыч и поднялся со своей плетеной табуретки кому-то навстречу.
Из-за софитов показался хороший двубортный костюм. Из костюма выглядывал сам Аркаша Полковников, директор всей этой конторы. Раньше Полковников был ведущим одной вшивенькой телепередачки, но потом ловко подсидел шефа и угодил на его место. Пару раз я случайно сталкивался с Аркашей на светских тусовках: вечно он таскал с собой пригоршню каких-то идиотских амулетов. Сейчас, например, директор нервно теребил кроличью лапку.
Кивком поприветствовав меня, Аркаша стал шептаться с Вадимом Вадимычем. Я вытянул шею и сделал уши топориком, но кроме слова «пресс-секретарь» ни хрена не разобрал.
— ... Это меняет дело, — уже громко произнес Позднышев. Как мне показалось, с радостью. — А я-то боялся... — Он сделал знак рукой.
Все те же парни в комбинезонах трудолюбиво потащили с помоста белое кресло. Я почувствовал себя одураченным пацаном, которому вместо конфеты подсунули фантик. Где прямой эфир? Где Президент?
— Господин Президент России тоже решил не участвовать в теледебатах, — сообщил мне Вадим Вадимыч. — Телекомпания «Останкино» приносит вам искренние извинения, господин Изюмов. Право же, нам очень неловко... — Никакого раскаяния на морде этой старой галоши я между тем не увидел.
Разом погасли все софиты в студии. Позднышев легко, одним движением, отцепил от меня микрофончик. Деловитые комбинезоны в четвертый раз взошли на помост и остановились возле моего кресла, с явным намерением убрать и его.
— Эй, подождите! — закричал я, хватаясь за подлокотники. — Но я же здесь! Я ведь тоже кандидат в президенты, а не погулять вышел! Давайте, проводите прямой эфир со мною! Задавайте свои вопросы!
— Не орите тут, Изюмов. — Теперь, когда потухли прожектора, сучий потрох Позднышев даже не старался казаться вежливым. — По правилам, «круглый стол» может проводиться лишь при наличии двух или более кандидатов. Вы до двух считать умеете? Или вы умеете только рыбок аквариумных травить?.. Ребята, берите кресло, господин Изюмов нас покидает...
Когда я приехал домой, горя желанием отыграться на Сашке за все, то застал в квартире жуткий бардак. По комнатам были разбросаны мои шмотки, причем самые любимые — изрезаны ножницами и вымазаны клеем. В центре зеркала красной помадой было выведено короткое слово из трех огромных букв. Маленькое оконце под потолком сортира оказалось выбито, а в толчке застрял ком сашкиной униформы.
Дрянь вырвалась, напакостила и сбежала.