— Ты не знал, что он вор в законе?
— Нет.
Мужик снова достал пачку. По-блатному прилепил сигарету к нижней губе, закурил
— Не верится что-то. Лучше по-хорошему скажи. Тебя из Москвы договариваться послали?
— С кем?
— С Анзором!
— Да я то кто! Я журналист!
— Ну, ваш Человек и закон. Поговаривают, где вы там день разбоя с мордобоем.
…
— Раньше если надо было руководство где-то поменять — посылали проверяющих. А теперь вот посылают журналистов. Так?
— Я просто журналист — упрямо сказал Мазур
— Да нет, милый — сказал мужик — не просто. Как ты попал к Анзору?
— Пригласили.
— Вот так — просто пригласили?
— Да.
Мужик покачал головой
— То ли ты дурак, то ли ты умный слишком. Ну, допустим. И о чём вы говорили с Анзором?
— Да мы не успели толком поговорить — вы ворвались!
— То есть, прибыли сотрудники милиции.
…
— Хорошо. Допустим. Анзор похитил человека. Ты с ним говорил об этом?
— Нет.
— А знаешь, что он похитил человека?
— Нет
…
— Да я увидел, как кого-то из подвала ведут! И всё!
— То есть ты с ним не говорил?
— Нет!
Начальственный мужик смотрел на него, явно размышляя, что делать. Потом покачал головой
— Нет. Не верю.
— Да что здесь вообще происходит?! — психанул Мазур — вы что!? Мы что-то нарушили!? Позвоните в Москву, в редакцию!
— Позвоним, обязательно позвоним — мирно сказал мужик и, перейдя на крик, заорал — встать! Встать я сказал!
…
— Из карманов всё на стол! Живо!
Мазур принялся выкладывать всё из карманов. Ключи, портмоне, журналистское удостоверение, пачка сигарет, зажигалка, жвачка и…
Какой-то пакетик.
— Это что? — зло сказал мужик
Мазур не понимал, как это оказалось в его кармане. Вот тут он понял — когда его ударили по почкам — это для того чтобы он отвлёкся на боль, а в это время и подсунули
— Это не моё.
— Все так говорят. Где взял?
— Не моё.
— Ничего. Экспертиза установит. А такой молодой. Пять лет обеспечено.
Мужик снял трубку
— Давайте понятых…
— Да это не моё!
— Твоё — не твоё, экспертиза установит.
— Я не употребляю наркотики!
— Значит, продавать нёс. Анзор дал?
…
— Ну, смотри. Молодёжь пошла. Бездельники, одна половина танцует, другая поёт. К станку вас надо, к станку. Когда Иосэб Бессарионович был, порядок был, не то, что сейчас. Распустились. К ворам в законе ездят. Но ничего…
…
— Наведём порядок.
Далёкое прошлое
Мой милый Ангел, ты снова здесь.
Проснись, поведи крылом.
Мой милый Ангел, ты был и есть.
И мы теперь никогда не умрём.
Дорогой дальней среди холмов.
Мой Ангел, веди меня
И да, оставь хоть немного слов
Для меня…
Кабинет, в котором всё происходило, был свежим — совсем недавно провели субботник, убрались, покрасили всё. Всё было по новой моде — белёный верх, низ либо крашеный, либо отделан деревом. Здесь — крашеный, кабинет не начальства. Но дверь утеплённая, с прослойкой ваты, дермантином и фигурными гвоздями. Всё это было совсем ни к чему — был май, только что прошли праздники, в окна било почти летнее солнце и в лужах купались радостные, дожившие до тепла воробьи.
Задержанный был свежим, ещё не пропитавшимся духом тюремной камеры. Не сломленным. У него не было ремня, во всём остальном — он был ещё в гражданском. Содержали его в одиночной камере, если бы не это — с ним в первую же ночь расправились бы уголовники. Здоровый, красивый ещё — правильно товарищ Сталин говорил, чекистская работа мужицкая. Наглый, вызывающий взгляд, усмешка на губах. Хозяин. Победитель — из той уже уходящей породы победителей.
Они ещё не поняли, что времена их — прошли и пришли другие времена. Времена серых, лысоватых, средних лет бюрократов, неспешно решающих судьбы людей. И новой поросли — молодёжь с комсомольскими значками.
Среди последних — на Ставрополье есть парень по имени Миша. Плоть от плоти. Его только что не взяли в прокуратуру, и он решил пробиваться по комсомольской линии…
— Доставили, товарищ старший следователь — отрапортовал старший конвоя
— Спасибо, свободны. Присаживайтесь. Наручники с него снимите.
Щёлкнул замок. Задержанный с кривой усмешкой помассировал запястья — он сам привык заковывать людей в наручники, а тут вот — нате! Пришлось и самому.
Ничему их жизнь не учит. Которое поколение — третье уже. Первое сгинуло при Ежове — тот на суде, уже зная свой приговор вполне искренне сказал — моя вина не в том что я чистил органы, а в том что я мало их почистил. Ежов кстати на суде был вполне откровенен. Он ведь открыто сказал — за мной есть много преступлений, есть и такие за которые меня можно расстрелять — но не те в которых меня сейчас обвиняют. Но тогда это никого не интересовало.
Второе поколение — это уже ежовские прихвостни. Их выбили практически полностью — никого не осталось. Все эти Фриновские, Леплевские — они все. Многие с семьями. И вот — третье поколение, уже бериевское. Точнее даже абакумовское. Красавцы, прошедшие войну, многие с боевыми наградами. Ох, они там начудили. Ох, начудили.
И думали — война всё спишет. Ан, нет. Приходится отвечать.
Придётся за всё отвечать…
Следователь — сам, на машинке — по своим записям заполнял шапку стандартного протокола допроса. Стучал по клавишам. Задержанный с интересом озирался по сторонам, потемнел взглядом, когда наткнулся на портрет лысого Генерального секретаря…
— Знаете в чём вас обвиняют, гражданин Жолдовский? — спросил он
— Товарищ Жолдовский — зло поправил задержанный — а ты вообще кто?
Следователь достал красную корочку с тиснением — Генеральная прокуратура СССР
— Старший следователь Калинин, Генеральная прокуратура. Назначен вести ваше дело
Задержанный скептически и зло рассмеялся
— Ты мне баки не бей. Генеральная прокуратура. Меня имеет право только военный прокурор допрашивать, понял?
— Вы не верите в то, что я из Генеральной прокуратуры?
Следователь покопался во внутреннем кармане пиджака, достал красную книжечку члена КПСС. Бросил на стол.
— Посмотрите. Там написано, где я на учёте стою. В какой парторганизации.
Задержанный недоверчиво взял партбилет. Посмотрел. Он знал, о чём речь — удостоверение могли и подделать, но партбилет — ни при каких обстоятельствах. За это вышибут из партии, а потом — хорошо, если дворником возьмут.
— И всё равно. Мне военный прокурор нужен. Вам ничего не скажу.
— Военный прокурор вам не нужен, Жолдовский. Вас из органов уволили.
— Это когда?
— Вчера. И из партии исключили.
Задержанный больше минуты молчал, смотря на свои руки. Крупные, сильные. Потом криво усмехнулся
— С..и. Ну, с…и.
— Чего ругаетесь? Я это тоже не особо одобряю, но… дело то у вас больно… скверное. Ладно бы измена, а тут — хищения.
Жолдовский вскинулся
— Это какие ещё хищения?
— Много было — сочувственно сказал следователь — всего и не упомните?
Задержанный опять усмехнулся
— Ты меня тут за нос не води. Старший следователь. Сопляк ещё. Какие ещё хищения…
— Ну, начать с Берлина.
— Чего?
— Берлин сорок пятого…
…
— Вот показания тогда капитана, командира разведроты Синельникова Петра Ивановича. Желаете прочесть…
Последние дни Рейха…
Запах гари. Запах конца…
Гвардии капитан Синельников докурил сигарету, поправил висящий на боку немецкий трофейный автомат, взятый им с ССовца ещё в начале штурма города. Осмотрел стоящую перед ним небольшую группу людей. Это были лучшие из лучших, те кто отвоевал с ним три года, те кто в группе ещё со Сталинграда. Настоящие профессионалы войны.
Один до войны был шофёром. Другой — колхозником. Третий — не смейтесь — кассиром в сберкассе.