Задержанный поднял мутные от ярости глаза
— Ты что знаешь об этом? Ты сам воевал?
— Мне тогда десять лет было
— Вот и заткнись!
— Не забывайте где вы, Жолдовский. Да и вы кстати говоря…
…
— Летом сорок пятого вы были направлены на работу в оккупационную администрацию, а потом вас перевели в первый отдел предприятия Висмут. Есть показания, что там вы продолжили расхищать ценности, продавать и обменивать на чёрном рынке выделяемые продукты, тем самым обкрадывая личный состав. Так что не надо из себя корчить героя войны…
— Да ты!
Ворвались конвоиры, ждавшие за дверью.
— Ты… ты… с. а!
— Хватит.
Старший конвоя достал наручники, приковал за одну руку к сидению
— Смотри. За нападение на следователя только срок добавят
Повинуясь взгляду Калинина, конвоиры вышли
— В прежние времена вы бы ногами задержанного избили, так, Жолдовский. Но сейчас не так. Прошли те времена.
Жолдовский смотрел на следователя мутным от ярости взглядом
— Те времена. Да что ты про них знаешь, сопля?
…
— Меня в одиннадцать лет кулаки чуть не зарезали. Я в органы добровольно вызвался идти, чтобы скверну выжигать.
— Выжгли?
— Те ценности? Да какая разница, были они — не были. Часть была потрачена на создание агентурной сети, на оплату агентов. А часть — да… по рукам разошлась.
— Чьим рукам?
— Чьим? Да какая разница? Мародёрка? Да, мы мародерили, было. Да только дело делали, не то, что сейчас. И от товарищей не отказывались.
— Вы их расстреливали, Жолдовский. На Синельникова вы в сорок восьмом сфабриковали дело, не забыли. Двадцать пять лет. Да только расстрелять надо было. Он по амнистии вышел. И про вас не забыл. Есть ещё показания. Ознакомить?
— Не надо.
Жолдовский посмотрел на следователя, во взгляде были боль и злоба
— Ничего не надо знакомить. И показаний на товарища Серова я не дам. Но кое-что скажу. Подхалимил к Жукову? Да что к нему подхалимить. Перед ним армии навытяжку стояли. Понимаешь — армии. Армии победителей. Что с того что он себе в побеждённом Берлине взял что-то
— Да то, что это мародёрство! За это в любой армии наказывают.
— Повоевал бы, так бы не говорил. Я в сорок первом в комнате в коммуналке жил. Оттуда на войну и ушёл. Мебель казённая, со склада выдали. Изъятая. Всего моего имущества — в чемодане и умещалось. Всё.
…
— Ну, я взял. Другие — взяли. Так мы у врага. Побеждённого врага.
— В Висмуте вы воровали тоже у побеждённого врага?
— Заткнись, сопля. Висмут — не твоё дело, ты знать не знаешь, что там делалось. Ты другое пойми. При товарище Сталине — дело шло. Да, все виноваты были. А кто зарывался — тот отвечал. За всё. Но дело — шло. А вы сейчас — нас ворами выставите и закопаете. Только если снова враг пойдёт — кто его отражать то будет? Ты что ли?
— Вы вор, Жолдовский. Но хуже того — вы ищете себе оправданий. Вы сами себе почему-то сказали, что если вы на фронте были, это давало вам право воровать. И ломать судьбы невинных людей. А мы строим новое общество. В котором не место, таким как вы.
— Дал бы я тебе в морду. Да всё равно не поймёшь ты ничего. Но только увидишь, что вы построили. Не сейчас. Лет через двадцать. Когда у нас уже силы не будет, а в силу войдут те, кто только бумаги марать способен. НКВД больше нет — увидите, что будет.
— Надеюсь, что увижу. Будете давать показания об участии в хищениях трофейных ценностей генерала Серова и маршала Жукова?
…
— Что вам известно о хищении золота в слитках?
…
— Кто ещё кроме вас участвовал в хищениях в Висмуте?
Жолдовский сплюнул
— Веди меня в камеру. Ничего говорить не буду.
Это был первый и последний допрос Жолдовского. Ночью — он вскрыл вены неизвестно где припрятанным лезвием. Возможно, лезвие ему передали.
Генерал армии Серов второго февраля 1963 года снят с должности начальника ГРУ и назначен помощником командующего войсками Туркестанского военного округа по военно-учебным заведениям. 07 марта 1963 года разжалован в генерал-майоры, а 12 марта того же года лишён звания Героя Советского Союза «за притупление политической бдительности».