… Один из интеллектуалов-правителей, говоря вроде бы не о себе, а об интеллигенции вообще, сказал американскому журналисту, что она, интеллигенция, совсем не хочет, чтобы рабочим и крестьянам предоставили больше личной свободы. По его словам, если бы им дали слишком много свободы, на заводах и в деревнях могли бы начаться беспорядки — стачки, забастовки, а интеллигенция, самый уважаемый класс в советском обществе, не хочет, чтобы тот порядок, который гарантирует ей заслуженный престиж и обеспеченную жизнь, подвергался опасности. «Вы, конечно, понимаете?» — спросил он.
…Итак, мы проследовали от XIX столетия, когда вся русская литература была негодующим обвинительным актом российской жизни, сквозь горькие, часто безнадёжные, противоречия и смертельные поединки 20-х — начала 30-х, их страдания и энтузиазм. Из досталинских литераторов мало кто уцелел, это великие имена, но их немного. Ими отчасти восхищаются, как полумифическими фигурами из легендарного, но погибшего прошлого. Теперь наверху агрессивные, а часто и циничные полумарксисты вполне мещанского типа; посередине — тонкий слой подлинно цивилизованных, восприимчивых, неравнодушных, часто талантливых, но слишком запуганных, политически пассивных «специалистов»; а внизу — честные, впечатлительные, трогательно наивные, чистосердечные, умственно голодные, снедаемые неутолимым любопытством, полуграмотные люди, ни с каким марксизмом не связанные. Такова в общем и целом нынешняя советская культура.
Русская интеллигенция родилась не в результате реформ Петра I, это произошло на век позже. В восемнадцатом веке в России никакой интеллигенции не было. Она родилась как побочный результат великого процесса, начавшегося в 1792 году в Париже революцией и закончившийся в 1813 году штурмом Парижа русскими войсками. Там были не только казаки. Лучшие молодые люди страны, офицеры Гвардии, просто армейские офицеры, придворные — они все оказались там, в самом центре великой истории, при этом в интеллектуальном плане не имея за душой ни гроша. Россия того времени была интеллектуальной пустыней, как впрочем и весь девятнадцатый век, оригинальным мыслителем можно признать разве что Льва Толстого, всё остальное что было в России — было вторичным, это было усвоение и переработка либо французской, либо немецкой мысли, но очень редко — британской. Побеждённые стали учить победителей, а победители, осознав всю свою интеллектуальную ничтожность стали горячо, с пылом неофитов, не рассуждая — хватать это учение, эти идеи. Уверен, что именно тогда образованные русские осознали всю интеллектуальную убогость и ничтожность России, упущенное ей время. Осознали — и стали нагонять. Идея об азиатской отсталости появилась, уверен тогда и была верной — правда лекарство оказалось едва ли не хуже болезни.
Всё это закончилось осознанием опасности Александром I, отходом его с пути реформ и началом «закручивания гаек», потом и декабристами на Сенатской площади. Николай I решил закрутить гайки ещё сильнее, один из декабристов, по словам обвинительного заключения был виновен в том, что «пытался думать»! Ездить во Францию было запрещено, кто ездил — делал это тайком. Но Николай I разрешал ездить в любимую им абсолютистскую Пруссию, а там образованное общество было ещё в большей степени восхищения французским опытом, чем сами французы. Оно кстати и понятно — ведь они в отличие от французов не почувствовали издержки радикальных учений на своей шкуре. Так образованная русская молодёжь стала перепевать «зады» французской мысли уже в немецком перепеве, и возить в Россию, и спорить до хрипоты над брошюрами немецких мыслителей (в основном кстати плагиаторов), на которых в самой Пруссии никто не обращал внимания.
Именно тогда сложились основные черты русской политической (интеллигентской) мысли
— её оторванность от русской почвы, абстрактность, нерусскость. Удивительно, но 1917 год, год когда всем пришлось вскрывать карты показал, что, несмотря на десятилетия народнической традиции, несмотря на массовое «хождение в народ» революционеры, в том числе и левые — этот народ совершенно не знают, не представляют его нужд и чаяний, не говорят с ними на одном языке. Несмотря на десятилетия попыток — они так и не соединились с народом, не перешли на его сторону, не стали одним целым с ним — и народ их не признал частью себя. Всё свелось — уже на втором году революции к «бей шляпу!». Сам факт того что человек прилично одет, носит шляпу — начал вызывать ненависть, достаточную для убийства. Скажу больше — Ленин и большевики с их программой модернизации страны, нуждаясь в образованных людях, фактически спасли тогда остатки русской интеллигенции от полного её уничтожения народом.