Лисицын поднимается.
— Идем, — говорит он девчонке.
Та не выпускает руку старухи из своей. Бабка смотрит на нее тревожно и ласково.
— Идите, идите! — отмахивается она.
— Я одна не пойду! Я без тебя не пойду! — кричит старухе Мишель.
— Я тебя тут не оставлю! Они сожрут вас! Они вас сожрут!
Лисицын проверяет, сколько осталось патронов.
— Я не дойду, доча, тут до ближних одиннадцать километров, а у меня ноги не ходят! — бабка показывает на свои валенки-ноги, устало качает головой. — Иди ты, у тебя ноги вон молодые… Собаки на улице заходятся воем.
— Вас вот он понесет! — Девчонка утирает кулаком воду из глаз. — Он здоровый! Понесешь?!
Лисицын выдыхает, вдыхает. Смотрит на эту Мишель. В грудине что-то проворачивается.
— Та ну давай попробуем, — кивает он, понимая, что сейчас их всех обрекает. — Вот! Он поможет!
— Брось! — решительно говорит Лисицыну дед. — Мы запремся тут, пересидим. Это просто бабская истерика. Идите, ну? Вон собаки уже все взбесились, не слышишь, что ли? Идите!
Старуха гладит руку Мишель, ведет ее к выходу. Та сопротивляется, но на пороге сдается. Достает из кармана свои эти гвоздики, хочет отдать бабке.
— Уши надо себе выколоть! Надо себе их выткнуть, чтобы не сойти с ума!
Но бабка закрывает ее пальцы, заставляет зажать гвоздики в кулаке.
— Я и так почти что глухая. Идите. Да у меня, если что, и иголки есть. Справимся. У каждого свое время, доча.
Она целует Мишель в лоб. Та вся трясется. Лисицын кидает на них последний взгляд.
— Не верю. Зачем им с людьми так было?
— Мы сами хотели без Москвы жить. Не отпускать же им нас?
Они бегут по насыпи в темноте, держась за руки. Собаки подгоняют их воем; через некоторое время он превращается в лай, потом как будто бы в визг, потом ветер задувает все звуки как свечку. Исчезает в темноте звездочка поселкового фонаря.
Луна задвинута облаками, молочный свет еле сочится через крохотные щели — это такая тьма, к которой глаза привыкнуть не могут. Рельсы под ногами отблескивают еле-еле, хорошо, что недавно казацкий эшелон отполировал их всеми своими тоннами. По этим отблескам они и идут.
Девчонка бубнит что-то, Лисицын прислушивается:
Потом она замолкает, повторяет последний абзац, пытаясь, наверное, вспомнить, что дальше, но сдается. Чернота валом катится следом, подгоняя их. Девчонка, которая недавно только падала с ног, теперь не отстает ни на шаг, только вцепляется в его пальцы все крепче, все отчаянней, боясь отпустить их даже на секунду, расцепиться — и потеряться.
Одна надежда, говорит себе Лисицын: что одержимые собьются с пути или уснут стоя, как тот, которого они переехали. Задорожный гнался за ними гигантскими скачками с невообразимой скоростью, километров тридцать, а то и сорок; если эти твари возьмут их след, настигнут в считаные минуты.
И им везет: все два часа тьма клубится сзади, но не совершает броска. Может быть, пережевывает оставленный ими позади дом с двумя упрямыми стариками, которые брехали, что еще много лет назад бежали с того берега Волги от одержимых.
Почему Сурганов знает об этом, догадывается, а Государь не догадывается? Почему его держат в неведении? Потому что заговор. Заговор против царя.
Кто там в нем состоит, неизвестно, но заговор плетется. Контрразведка точно.
Может, и Охранка, может, даже и казачий штаб.
Это ведь не Сурганов Лисицына выбрал для особого поручения и не Сурганов выбрал Кригова. Государь их сам на награждении приглядел, и одного, и другого, и лично к себе выдернул. Чтобы помимо командования, помимо политического сыска и армейской контрразведки. Сам завербовал, пока другие не завербовали. И просил никому о своем особом поручении не говорить. Только лично доложить.
Так точно, шепчет себе Лисицын. Так точно, Всемилостивый государь. Благодарю за оказанное доверие. Не подведу.
А через два часа они выбредают к обитаемой станции.