Не бойся, малыш, всё получится.
На самом деле Инженеру сильно не по себе, ему совсем не хочется становиться резервуаром, в который воспалённый мозг будет сливать бред, но другого способа завершить миссию он не видит.
Однажды Виктор шёл по лесной тропинке (он любил парить над облаками, погружаться в тёмные бездны, но ходить ему нравилось ничуть не меньше). Хвоинки, устлавшие землю мягким ковром, кололи босые ступни: не больно, и не щекотно, а в самый раз. Ветерок, пробравшийся под деревья, пах смолой, земляникой и, почему-то, свежим хлебом.
Когда Виктор почувствовал лёгкую истому — не раньше, и не позже — тропинка выбежала на поляну, посреди которой высился двухэтажный терем. Его терем. И её… Здесь всегда звенели счастливые детские голоса, но самих детей Виктор ни разу не видел. Казалось, если увидит, то переступит одну из тех границ, переступать которые нельзя. Да, в этом мире тоже есть границы, он сам их прочертил, лишь затем, чтобы когда-нибудь нарушить. Не сейчас, потом.
Ирка радовалась, что Виктор пришёл. Вернулся не рано и не поздно, а в самый раз — он всегда приходил вовремя. Ирка ждала на веранде, за наспех накрытым столом. Её бледная кожа сияла в жарком свете дня, солнечный зайчик золотил ёжик рыжих волос. Ирка показалась хрупкой, почти хрустальной. И такую её Виктор тоже любил. Он безошибочно узнавал её в любом облике, и любая она ему нравилась.
Виктор поцеловал её, мягкие губы чуть дрогнули, но не ответили. Прохладная ладошка настойчиво, но нежно упёрлась ему в грудь, давая понять — пока ещё рано, Виктор получит своё, но получит позже. А сейчас он хочет поесть и отдохнуть. И Виктор откинулся в шезлонге, ему действительно хотелось поесть и отдохнуть. Ирка безошибочно угадывала его желания.
Свежий хлеб и парное молоко — она опять встречала его свежим хлебом и парным молоком. Казалось, можно насытиться одним лишь ароматом жёлтого, чуть зарумянившегося с боков, каравая. Виктор поднёс к губам крынку, покатал в пальцах горячий мякиш. Нет, не то! Пусть будет праздник! Вино, фрукты и мясо! Вязкая, терпкая, искрящаяся жидкость, один запах которой кружит голову, наполнила бокалы.
— Твоё любимое, — Виктор протянул Ирке бокал.
— Да, — согласилась Ирка. В прошлый раз её любимым напитком была текила, дом стоял на вершине горы, где-то размеренно стучали барабаны, а она танцевала в серебряных лучах полной луны. А в позапрошлую встречу, на тропическом острове, Ирка любила шампанское и танго…
Но сейчас поляну перед домом согревало жаркое солнце, а Ирка маленькими глотками пила терпкое вино. Веснушчатый носик смешно морщился, на нём забавно поблёскивали крошечные капельки испарины. Виктор прикрыл солнышко облаком, и незаметно убрал эту испарину, а заодно и веснушки. Ему было хорошо, и он смотрел на гору, ту, что высилась, прикрытая стыдливой сизой дымкой, у горизонта. С горами тогда пришлось повозиться…
Это случилось вечность назад, в самом начале, когда ничего ещё не было, и Виктор испугался, что оказался в следующем круге ада. Когда-то его мучали болью, потом сумасшествием. Что теперь? Пустота?
Это после он понял, что его взвесили, измерили и признали достойным. Но понял не скоро, сначала боялся даже думать — помнил, к какому шквалу безумия могут привести мысли. И всё же настал миг, когда он не смог терпеть — захотелось хоть немного света. И появился свет, сначала робкий и едва заметный. За ним пришла такая же робкая тьма.
Свет позволил увидеть пустоту. Висеть в ней показалось как-то неудобно. И появилась твердь.
С пейзажем пришлось помучаться. Трава получалась почти настоящая, она даже колыхалась на ветру, правда, в разнобой и как-то слишком ритмично. Деревья — зелёные шары на гладких коричневых столбах, раздражали, и норовили исчезнуть, едва отведёшь взгляд.
С горами была беда, они то и дело осыпались, оплывали, будто слепленные из жидкой грязи, таяли, как рыхлый снег. С горами Виктор намучался. Даже деревья стали получаться раньше. Поначалу они были одинаковы, и всё ещё исчезали. Пусть. Виктор понял главное — не важно, существует ли дерево, когда на него не смотрят, важно, чтобы, когда Виктор решит на него глянуть, оно оказалось на месте.
Это универсальное правило относилось ко всему, даже к людям. Если подумать, нет разницы, существуют ли они, когда о них не думаешь.