206
Учитель истории и замдиректора школы партийный активист Понькин поспешал с Петроградской стороны от сына, имея в руке желтый портфель со съедобной начинкой. Сын трудился в «Военторге» и отца, как близкого родственника, подкреплял. Крупами, маслом, всем, а сегодня таким, что можно перекусывать в дороге: хлеб, сыр, колбаса.
Благополучно миновал Тучков, Дворцовый, уже сворачивал на Адмиралтейский, как попался постовому милиционеру. Тот заподозрил. Ругался же сын: «Вы бы, батя, пальтецо бы хоть пообтрепали специально и портфельчик бы мой старый школьный извлекли из чулана. Чревато!» Понькин не слушал, форсил, вот и дофорсился. Милиционер портфель раскрыл, только ртом хлопнул. Повел. А вести близко — в Гороховую. Два шага! На краю бульвара Понькин взмолился:
— Товарищ милиционер, не сочтите, там у вас пока оформлять, время уйдет, а у меня недержание… разрешите я вот в сугроб. Пожалуйста, подержите портфельчик.
Сунул портфель, милиционер и опять только хлопнул. Понькин заскочил за сугроб и, не тормозя, потрусил дальше вдоль бульвара, жизнерадостно сплевывая. Что-то справедливо подсказывало ему, что милиционер не погонится.
Пронесло, пронесло, повезло, повезло. На днях Понькин отправлялся в эвакуацию по новой ледяной трассе.
207
На Грибном канале подорвали дом, где гомеопатическая аптека, и пианино грохнулось на тротуар. Полыхало посреди тротуара неестественного цвета бело-голубым, что ли, пламенем, или так на морозе казалось. И казалось еще что рвется из него волнами и арками музыка. Будто города возводятся и стремглав разрушаются. И, упав, прежде чем вновь пойти в рост, звуки прижимаются, утихают, ластятся к земле, — как овчарка перед рывком прижимается, качая бедрами. Такая музыка, в которой Максим не угадал, конечно, и не признал по нотной неграмотности, но внушил себе Вагнера.
И такая бодрая, с возгонкой, нервная, зовет к битве, на бой. Максим представил, что фашисты вошли в Ленинград и бой идет уже здесь, на Невском, на Грибном канале, за каждый дом и сквер, по районам. И не только немецкие с советскими, а как-то армии в сутолоке перемешались, по районам распределились, и город уже сам с собой воюет безо всякой национальной причинности. Дзержинский район с Адмиралтейским, Васильевский остров с Петроградской стороной за контроль над Тучковым мостом.
Максим несколько дней пил мало, сдерживался, поняв, что подошел к черте, а тут рубанул махом стакан с горочкой и фантазия разыгралась.
Нотная библиотека в Мариинке сгорела от бомбы, только что, уже после разговора с профессором К. Пошел бы сразу после разговора — успел бы к либретто. А так пришел — у театра кусок как сгрызло, и именно тот, где библиотека.
У закрытого магазина на углу Ракова и 3-го Июля стояла очередь. На дверях листок: «Конфет нет и не будет, а если вам делать нечего, стойте». Люди стояли.
208
— Есть такой план у Кирова, называется «Дэ-дэ», — рассказывала эвакуированная Петрова. — Весь город заминировать, все мосты и заводы. Когда немцы войдут, все начальники улетят, а Киров нажмет на рычаг, и Ленинград взорвется. Вместе с нами и немцами. Целиком!
— Это уж вряд ли, — не поверила Патрикеевна. — Большевички, конечно, исчадья, но это уж слишком!
— Точно тебе говорю! Будет выжженное болото, Киров с Москвой сговорился! На Комендантском аэродроме сто самолетов готовые ждут, для начальства. Там можно даже место купить, но стоит миллион.
Никто Петровой не верил, но все внимательно слушали, даже маленькая Лиза, засунув в рот палец.
209
Удовлетворяя аппетиты Рацкевича, Максим быстренько выявил полдюжины ученых-предателей: сомнительные книжки читали в стационаре и откровенно пораженческие беседы вели. На заговор не тянуло, «заговор ученых-дистрофиков» — комично, но по антисоветской пропаганде все закапываются без проблем.