217
— Я тут в бомбоубещище был на углу Рылеева, — хе-хекнул за обедом Здренко.
Паша чуть костью куриной не подавился.
— Вы, Фил Филыч? Зачем?
— Мы, понимаешь, как ответственные органы, должны того. Знать, чем людишки дышат, в какое горло, чего и как, в курсе быть. Посмотреть на них, хе-хе, настроения послушать, так сказать, и все такое. На детишек глянуть, как они осаду переживают. И вот там пассажирочка одна хлеб в рот сувала, давилась. Как бомба грохнет, она в рот, как еще грохнет, она еще в рот! Всю пайку запихала, даже, похоже, две, одну, так сказать, свою, хе-хе, и другую чужую. Я ей: отчего же вы давитесь, почтенная? — это же парадокс! А она: дескать, вдруг погибнем, а хлеб мой останется, не доем! Вот психология!
218
Мама брала хлеб, разрезала на много кусочков, по сантиметру в кубе. Раскладывала их по скатерти, на манер как в шахматах. Смотрела на композицию. Потом вдруг пихалась всем телом вперед, ухватывала кусок, переносила на другое место или с другим куском рокировала.
Потом снова застывала, рассматривая расположение хлеба, и вдруг ныряла рукой к тому либо иному куску, и схлапывала в рот. После чего была довольна: как если бы фигуру съела.
219
Варенька ожила, чуть даже поправилась. Что прекрасно: десны окрепли. И красный перец свою, наверное, сыграл, плюс и Максим дал витаминов в виде лекарств, желтых шариков. Вареньку немного стыдило, что она пользуется прямо по нынешним временам богатствами, когда другие умирают на улицах, но совсем недавнее ощущение бездонной пустоты в животе и что сама вот-вот помрешь в подворотне — это скрашивало. Да ведь и маму надо хранить.
Вспоминалась арькина фраза, которую он два-три раза произнес в неоднозначных ситуациях — «не разводи антимоний». Смешило Вареньку это слово: антимония. Справилась у Александра Павловича, тот и сам не знал. Произвел целое исследование. Оказалось, это старое название сурьмы и происходит от французского «против монахов». А против монахов потому, что в 15-м веке один настоятель заметил, что свиньи, если кормить сурьмой, толстеют, набирают. Настоятель попробовал сурьму на монахах, которые стремглав от нее поумирали. Но и после столь показательного примера разные шебутные алхимики дискутировали о лечебных якобы свойствах сурьмы, то есть вели бессмысленные, не имеющие отношения к делу беседы, что и значит «разводить антимонии».
И даже соски окрепли. Были совсем вваленные, внутри, ужас как неприятно, а теперь высунули рыльца наружу. Варенька послюнявила палец, потрогала сосок, он даже немножечко возбудился. Другой тоже потрогала.
Теперь, когда возвратились силы, Варенька вновь решила идти от райкома по квартирам, помогать другим. Чижик куда-то запропастилась, впечатление, что даже обиделась на что-то. К стыду, о Чижике Варенька за последними событиями забыла. Сразу собралась к ней, прихватила хлеба и сала. Как-то Чижик?
Дверь в квартиру открыла какая-то тень и тут же рас-стаяла. Ох, такой тут запах! Варенька самостоятельно добралась по темному коридору, толкнула дверь. Чижик висела на крюке от люстры, на бельевой веревке, язык у нее свисал, цветной. Вареньку захолонуло: нет-нет-нет. Метнулась ближе. Заплакала. И Натальи Олеговны нет. Умерла? Как же так? Чижика не будет. Ее уже нет!
Одной не снять из петли, нужна подмога. Как же не придти раньше, не принести хлеба подруге? Варенька припомнила, что заходила однажды после последней уже встречи, Чижика не было, а Наталья Олеговна так погнала, что Варя будто бы воровать пришла, что ноги сами этот квартал обходили, вот почему.
Чижик! На такое решится невозможно. Как же так, уничтожить саму себя! Это ведь жуть несусветная. Ой-ой! Приготовить все, накинуть, на табуретку встать, это еще возможно, хотя и не очень. Но последний миг сделать, последнее движение решительно невозможно, это должно помутишься. Варенька потрогала Чижику за ногу, утверждаясь, что это она, а не проклятый сон. С груди Чижика спорхнула фотография. Половина фотографии: та! Из парка, где Варя с Арькой, только Варя отрезана ножницами, а Арьку, значит, Чижик припрятала на последнем вздохе. Ну надо же как.