— Верно мыслишь, служивый!
Эвакуированная Петрова, когда забирали, лягалась, плевалась, орала на пол-Ленинграда, в один момент вырвалась и почему-то влепила подзатыльник Вареньке. Ну, не почему-то, а потому что понятая Варенька ближе всех случилась. И Лиза рыдала, не понимая что как, беззвучно почти, ручьями.
— Максим Александрович, — сказал сотрудник. — Ребенка в детдом только утром, сейчас никак.
— Хорошо, я сам, — кивнул Максим.
Ушли, увели.
— В детдом! — горько охнула Варенька.
— Лучше чем в пасть, — заметила Патрикеевна.
— А я ее удочерю, — сказала вдруг Генриетта Давыдовна, сама не поняв, что сказала.
— Оппаньки! — Патрикеевна аж подпрыгнула.
— Ой! — захлопала в ладони Варенька. — Только как же вы справитесь?
До Генриетты Давыдовны постепенно дотек смысл ее слов. Отказаться было не поздно, Лиза ничего не поняла, будучи остолбененной. Остальные бы не осудили: такая обуза! Мало ли, брякнула в шоке, не взвесив.
— Удочерю! — решительно сказала Генриетта Давыдовна и тут же проявила несвойственную здравость. — Вы поможете с документами, Максим Александрович?
— Я… Помогу, — Максим тоже растерялся. — И с продуктами, сколько получится… Много не обещаю…
Еще, значит, баба на воз.
— Да выдюжим, — сказала Патрикеевна. — Я подключусь. А помрет, так лучше у нас, чем в вашем блохоприемнике.
Варенька плакала. Какая Генриетта Давыдовна молодец, всем на зависть! И Максим! И Патрикеевна, как сообразила! Она бы, Варенька, не сообразила. Не достает ей, как ни крути, нравственного опыта.
— Что же с Петровой будет? — спросила.
— Все. В смысле, ничего… ну, в смысле, ее не будет.
Лиза протягивала вверх куклу, всем показать. Смастрячила из чего-то для Зои красную шапочку.
234
Лично Михал Михалыча Рацкевича больше всего выводили из себя преступления, связанные с алкоголем. В смысле, не на алкогольной почве, а про злоупотребления с алкоголем. Почти все «расширенное совещание», собранное сверхсрочно, замкнулось на довольно невинной истории с трестом «Похоронное дело». Там бригадам, возящим грузовиками трупов на кладбище, полагалось за лишнюю в день ездку по 50 дополнительных грамм водки. Бригады занимались приписками трупов, водки-то хочется. 100 лишних трупов — лишняя рюмка водки. Много ли наворуют в сумме. Но Рацкевич хромал по кабинету как лань, распихивая сотрудников и мебель:
— Сукины дети! А! Водку тырить! В военное время, вражьи хари! Да я своими руками! Своими!
235
Трамваи встали совсем, и это было неприятно. И что не доедешь, и как-то философски неприятно. Трамваи для Вареньки символизировали порядок. У них был парк, рельсы вытекали из него и впадали обратно, трамваи колесили по рельсам, как кровь по схеме крововращения, жизнь шла.
Троллейбусы никогда не привлекали, казались Вареньке похожими на злых механических ворон. А трамваи казались теплыми, домашними, и вот иссякли, съежились трупиками по рельсам.
Теперь Варя ходила в ЭЛДЭУ пешком, сквозь издевательски красивый город, мимо дворцов и Летнего или Михайловского, в зависимости как выбирала, вдоль Фонтанки или Невы, и дворцы-сады казались тут неуместными. Как-то даже становилось спокойнее, когда начинались — на Грибном канале или в Халтурина — развалины, устанавливалось соответствие пейзажа с эпохой.
Как по-разному дома рушились! Вот за стеной, снятою бомбою, обнаруживается кукольный домик: много мелких комнаток с разноцветными обоями и разноцветными мелочами по типу абажуров и раскрашенных детских шкафчиков. Вот насквозь пробитые большие проемы, навроде большой заводской стройки, с холодком неба на заднем плане. Вот дом так расколупало, что висит над пропастью лестница, в которой хлопают, как крыльями, десяток абсолютно целых дверей. А вот только крыша с чердаком перебиты, и будто у дома на голове, как у человека, ночевавшего в сеновале, торчат балки, арматурины, щепки. А в другом только балки остались, и они стоят пустые, как кресты.
Варенька стала сытая, ее распирала деятельность, сегодня, в выходной, обошла от райкома еще с двумя девочками восемь квартир. Зафиксировали в управе про 11 трупов, но и помогли двум бабушкам по ведру с водой на этаж взнести, а еще девушке оказали небольшую, вроде, но важную помощь: та всандалила в ладонь большую занозу, не могла извлечь, только расковыривала-усугубляла и в бессилии плакала.
На одной лестнице пришли, а там сидят почтальонша и мужчина, обрадовались: помогите встать. Почтальонша шла с письмом, мужчина уже сидел, она ему встать помогала да сама и плюхнулась рядом, и теперь оба не могут! Помогли.