Варенька пребывала на седьмом небе, будто плыла вместе с музыкой высоко-высоко, как раз на седьмом, а потом просто пребывала вне всякой, даже волшебной реальности. Забыла, что съела за весь день 100 хлеба (еще 50 дома ждало), жидкий суп, блюдце каши и случайную карамельку (правда с чаем). Как преступно редко посещала она до войны филармонию, ленилась, пропускала оркестр! После войны будет добросовестнее. К ней приходили замысловатые мысли вроде той, что красиво во время концертов пускать под потолком филармонии птичек-невиличек, и они, как существа музыкальные, могли бы музыкантам подчирикивать-подпевать. Было бы очень замечательно! Потом Варенька сообразила про некоторую особенность летающей невилички: ведь рискован конфуз! Покраснела, рассмеялась про себя, какая дурочка, но это не помешало после концерта рассказать про дурацкую мысль Максиму Александровичу. Само будто бы рассказалось, без неловкости.
Вестибюль от табачного дыма внизу был просто сизый, Варенька еле прочихалась сквозь дым, и темнота на улице показалось особенно темной. Пришлось даже ухватиться за руку Максима Александровича. Потом приличнее, под руку, но под руку он уж ее придерживал до самого дома.
Лишь сворачивая в Колокольную, Варя вспомнила, что Арька стынет в плену, и ей стало омерзительно стыдно, до всех кончиков, что захотелось немедленно нырнуть навсегда в омут-прорубь. Но еще до этого она обещала познакомить Максима с мамой, и на визит он все-таки навязался. Тем более что она пошатывалась немножко, пришибленная от музыки.
Мама без малейшего удивления встретила и Максима, и продукты, которые он принес. Варенька вскрикнула «нет-нет-нет». Потому он и напросился, и стал выкладывать на стол из широких карманов шинели при маме: потому что в одиночку Варенька кинулась бы отказываться.
— Вку-усненькое, наверное, — без эмоций заметила мама. — А то я уж сегодня стою за хлебом, а очередь дли-инна-ая. Я дремлю. Раскачиваю-юсь. Ой, думаю, эдак и вусмерть окоченею. Очнулась — а вся очередь качается, кача-ается, и так пла-авно… И вот думаю если над Нью-Йорком-городом болыиой-большой экран повесить, чтобы все видели, как мы качаемся… да-авно б спасли нас, спасли… И второй фронт, и четвертый, и пя-ятый..
— Мамушка! — испуганно вскрикнула Варенька. Дело в том, что мама ни сегодня, ни давно уже в очереди никакой не стояла.
Арька еще весь сон хоть и не говорил ничего такого, но смотрел с некоторой укоризной, и был в своей той красной косоворотке, под которую ей ладони хотелось запустить как никогда.
Максим, откланявшись, сострекотал юношей по лестнице, широко глотнул морозного воздуха, махом вылил в себя флягу. При Варе терпел трезвым, теперь наверстывал. Фляга и еще другая с собою была, так и предусматривал. Город грел красные руки у маленьких окошек буржуек, а у Максима в душе играла музыка. Вдруг громыхнул припозднивший трамвай, Максим заскочил, не раздумывая, как на лотерею. В трамвае стоял странный топот: с десяток пассажиров сидели и молотили валенками-сапогами по полу, грелись, в такт молотили, и казалось, этим они движут трамвай. Максим стоял у передней площадки, лицом к вагону. Через несколько секунд его разглядели, и топот оборвался. Под неверным синим светом смотрели они друг на друга: своробленные ососулен-ные пассажиры с лицами-тенями и непонятный щетинистый герой в распахнутой шинели. Трамвай шел теперь бесшумно, вагоновожатого в кабине либо не было, либо затаился: трамвай шел, слегка покачиваясь, как на воздушной подушке, через непроглядную вечность.
Максим вспомнил мамины слова про раскачивающуюся очередь, и сам закачался, и представился крест с зимней картины, как он вдруг размораживается и покачивается, поскрипывая средь безучастных снегов.
Когда соскочил, сзади мгновенно возобновилось топотание, словно и не прерывалось.
Он оказался где-то за Сенной, на гнутом канале с подтеками нечистот, среди пересекающихся под острыми углами улиц, с моста на мост, вдоль решеток, неуместно узорчатых в чумазом районе. Музыка в душе играла двоякая, удалое русское уханье перебивалось немецкими громами, мелодий Максим не различал и не воспроизвел бы, но с каждым глотком чувствовал, что переключаются регистры или как их там. Музыки спорили, и он носился с моста на мост по этому кривому куску города, сам под изрядным градусом к мостовой. Подвергся наконец нападению преступной группы, или, может, померещилось, но выстрелил, во всяком случае. Эхо выстрела укатилось, петляя, по каналу в сторону Невского, как по течению, и слегка отрезвило.