Геррера зашептал имена испанских святых вперемешку с ругательствами. Рич протянул руки, и Смайлз расстегнул наручники.
Медведь, открыв рот, уставился на агента, вернувшегося с того света.
– Что за чертовщина здесь творится? – проговорил он.
У входа в камеру появился Таннино, за ним Джефф Мелейн.
– Почему бы вам двоим не заглянуть в мой офис? Растолкуйте мне все наконец.
Таннино упал в кресло и закинул ногу на стол, небрежно предложив остальным рассаживаться на стульях и диванах. Войдя в кабинет, он открыл окно, но воздух в комнате все равно был спертым и застоявшимся.
– Здесь, в Лос-Анджелесе, у нас на протяжении трех месяцев действует оперативно-тактическая группа, – начал Смайлз.
– А сама операция называется «Зачистка», – добавил Рич.
– У нас сейчас тоже идет операция, – вставил Медведь, стоя у стены со скрещенными руками. – Она называется «Прими ледяной душ».
– Слишком ты говорливый для парня, который потерял сознание от упавшей мигалки, – сказал Рич. Кожа на его виске превратилась из багровой в коричневую. Чтобы синяк больше не опухал, ему пришлось надрезать ее бритвенным лезвием.
– Ты стрелял в нас из автомата.
– Это был не я, а Том-Том, говорил ведь уже. Когда полетели пули, я был в другом конце здания.
– Розы, – вдруг отрывисто произнес Тим.
Его нелогичная фраза привлекла всеобщее внимание.
– Мы смотрели видеоклип, где ты стреляешь в Смайлза, – сказал Тим. – Неплохо выглядело для восьмичасовых новостей. На столе стояли розы, цветы были на уровне груди Смайлза. Если бы патроны были боевыми, розы перевернулись бы, но ты стрелял холостыми, и цветы остались стоять.
Рич утвердительно кивнул:
– Я рад, что Вождь не был таким остроглазым.
– Ты знал, что Смайлз числился у Вождя одним из главных врагов, поэтому в качестве мишени ты избрал именно его.
– Единственный способ стать «страйкером» и разъезжать с байкерами – это прикончить фараона, – согласился Рич.
– Ты ничего не сделал, когда стреляли в беременную помощницу шерифа! – От внезапной ярости, прорвавшейся в голосе Тима, Таннино резко встал из-за стола.
Рич воздел руки к небесам и воскликнул:
– А какого черта я должен был делать, по-твоему?
Тим снова прокрутил в голове отрывки видеозаписи из камеры в патрульной машине. Судорожный оскал Рича: «Лучше отвали, стерва». Теперь в этих словах он услышал скрытое предупреждение. Перед тем как Дрей попала на прицел Дэна, Рич закричал – но не злобно, как он думал раньше, а испуганно: «Пошла на хрен отсюда!» После выстрела лицо Рича исказилось в гримасе, но это была не жажда крови, а выражение ужаса.
– Пойми, там у меня были связаны руки. – Щека Рича судорожно дернулась; он явно чувствовал свою вину. – Я и так рисковал, когда сделал анонимный звонок в участок – возможно, этим спас ей жизнь.
– Только медаль за храбрость осталось выдать, – сказал Тим.
– У меня были связаны руки. Их там было пятеро.
«Шестеро, если считать Марисоль Хуарес».
Тим прислушался к упреку Дрей.
– Шестеро, если считать Марисоль Хуарес.
– Кого?
– Мексиканскую девушку, которая сидела сзади на мотоцикле Кейнера. Вчера мы нашли ее изувеченное тело на заброшенном складе. Она была вместе с вами, когда Дэн Лори выстрелил в беременную Андреа Рэкли. Не сомневаюсь, что в этом случае твои руки тоже были связаны.
Сквозь шрамы и щетину на поврежденном лице Рича проступило удивительно мягкое выражение искреннего раскаяния и сострадания. Он откинулся назад и резким движением поправил повязку на глазу – должно быть, это причинило ему боль.
– Убийство какой-то мексиканской девушки для них ничего не значит. Эти ребята могут запросто проделать дыру в чьем-нибудь черепе просто ради того, чтобы было куда поставить стакан пива. Что самое печальное, убитая девушка лишь малая часть их планов. На мне лежала большая ответственность, вся оперативно-тактическая группа получала информацию только от меня. Я не мог рисковать всей операцией ради того, чтобы погибнуть вместе с их предполагаемой жертвой. Слишком высокие ставки здесь. Я даже не могу рассказать всего, что там видел.
– Лучше все-таки рассказать, в чем тут дело, – заметил Таннино, – и рассказать сейчас.
Трое агентов ФБР переглянулись, решая, кто будет говорить; выбор пал на Смайлза. Он прочистил горло и сказал: