-Думаю, у нас, Михаил Федорович, есть лишь один выход – словить затаившегося лазутчика «на живца».
-Как это – на живца?
-Надо пустить по городу слух, что литовский посланец не убит, а взят живым. И помещен не в каменный поруб[i] воеводской избы, а в менее охраняемое место. Вдруг его сообщники захотят с ним связаться, или еще пуще – освободить? Тогда на месте не сложно будет их повязать.
-Дельно, - согласился Прозоровский, - роль по́слуха[ii] можно будет поручить одному из моих дружинников. Но вот где найти недостаточно охраняемый каземат? Таковых в Рыльске, насколько мне известно, нет. У нас вообще в городе из крепких охраняемых помещений лишь оружейный склад, воеводская тюрьма, да съестные погреба. И куда же мне «посланца» посадить?
-А если его поселить у нас в монастыре? Ведь грамота написана от имени инока. Пусть даже и католического. Почему не допустить, что инок католического ордена лично шел на встречу с лазутчиком? А куда еще можно поселить бывшего монастырского служителя? Конечно же, в монастырь. На хлеб и воду – до раскаяния.
Прозоровский снова в задумчивости потер нос:
-Логика в твоих словах есть. Одно только смущает меня: если рядом с узником в монастыре крепкую охрану разместить, на связь со шпионом недоброжелатели выйти побоятся, а если без наблюдения пленника оставить – как узнаем, кто к нему на свидание пожелает попасть?
-Ваше Сиятельство, дружинников можно разместить в домах монастырских крестьян рядом с обителью. Ночью придут, ночью уйдут – никто их и не заметит. А самого́ «шпиона» на территории монастыря будет ежеминутно «охранять» свой человек из числа насельников.
-И кто же это?
-Я.
-Ты? И что же ты сделаешь один, если лазутчики попытаются выкрасть своего человека? Тем более, что военное оружие тебе в руки брать не по сану.
-А я сражаться с врагами и не стану. Просто подам дружинникам в засаде условный знак. А они уже пусть вяжут супостатов.
-Я бы с тобой согласился. Но что, если затаившиеся в городе неприятели вообще не пойдут освобождать своего товарища? Или будут длительное время готовится к нападению? Не сможешь же ты много дней и ночей непрерывно находится при заключенном.
Мы с князем немного помолчали, обдумывая, как бы заставить затаившихся в городе лазутчиков ускорить свои действия. Михаилу Федоровичу идея в голову пришла первому:
-А что, если объявить на завтра казнь литовского монаха? А потому грядущую – единственную ночь он проведет на покаянии в монастыре. Что не вызовет подозрений о заключении шпиона в монастырские казематы. А, отец Анатолий?...
-Хорошо, Михаил Федорович. Только исповедь заключенного может принять монах-поп. А я в обители проживаю без священнического статуса, как послушник.
-Эх-х! Опять загвоздка. А вызывающих крепкое доверие монахов у тебя за время пребывания в монастыре не появилось?
Я отрицательно покачал головой:
-Нет, к сожалению, братию обители я знаю плохо. Надо придумать что-то, что позволит мне находиться при заключенном постоянно…. А что если наш шпион «не понимает» ни слова по-русски, и ему требуется «переводчик»?
-А ты разве говоришь по-литовски? Или по латыни?
-Нет. А зачем мне говорить, если «шпион» и сам языков понимать не будет. Мы с ним будем лишь делать вид, что лазутчик не способен изъяснятся на русском языке и ему требует толмач. А как священник в прошлом, то есть в будущем,… ну Вы меня поняли, Михаил Федорович,… в общем как священник, я имею право присутствовать на исповеди и буду «переводить» вопросы и ответы кающегося грешника настоящему священнослужителю. Большого греха не произойдет, ведь исповедь состоится только понарошку. А причащать приговоренного к смерти утром будет не нужно, поскольку к тому времени, думаю, он уже благополучно «убежит»…
-Ты забываешь, что записка написана по-русски, - снова насупился князь, - несуразица выходит: шпион по-русски пишет, но не разговаривает.
-Поскольку записку ту видели только три человека: дружинник, арестовавший шпиона, Вы и я, то со всей уверенностью могу заявить, что о смутном письме в городе никто не догадывается и подвоха с нашей стороны не заподозрит.