Рыльский воевода довольно улыбнулся.
-Хорошо, отец, так и поступим. Ступай на службу. Ближе к вечеру я прикажу доставить в монастырь «литвина-латинянина». А там, как Бог управит.
-Так и поступим, Михаил Федорович. Только у меня к Вам будет еще одна просьба. Сейчас, когда вражеский посланец мертв и письмо его прочитано, можете вы мне дать оригинал подметного письма. С возвратом, если получится. Есть тут у меня одна хитрая мыслишка…
Не задавая излишних вопросов, князь Прозоровский достал шпионскую записку из-за пояса:
-Полагаю, отец, ты знаешь что делаешь?
«Задержанного шпиона» в монастырь привезли с наступлением сумерек под охраной. И поместили в холодную келью, которую отец игумен изредка применял для наказания особо провинившихся насельников обители.
«По большому секрету» братии было сообщено, что литовский лазутчик пробудет под стражей недолго. Утром следующего дня на городской площади католический монах-францисканец будет повешен. А перед смертью городской воевода милостиво даровал заключенному возможность замолить грехи и разрешил допустить до духовного лица православного батюшку.
Мне лично указом князя Прозоровского было поручено находится при узнике безпрерывно, дабы записывать все, что францисканец станет говорить, а также при необходимости оказать ему помощь для общения с духовником.
Естественно, что и сказанное шпионом на исповеди мне необходимо будет записать по возможности дословно и предоставить для ознакомления рыльскому наместнику.
Теперь многие читатели упрекнут меня, что во-первых, мне как духовному лицу недостойно было врать, представляя под видом духовного лица княжеского воина. А, во-вторых, укажут, что священнику категорически нельзя оглашать сведения, полученные на исповеди. И окажутся неправы.
В уставе Церкви указано, что если духовнику на исповеди станет известно о готовящемся бунте, перевороте, либо заговоре в отношении государства, священник обязан незамедлительно доложить об услышанном гражданским властям. И принять в раскрытии мятежа самое активное участие. Так что, свои полномочия священнослужителя я не нарушил тогда в ходе шпионской игры, и не нарушаю их сейчас, пересказывая широкой аудитории интимные подробности тайного «покаяния лазутчика».
Поскольку холодная келья в братском корпусе была крохотной, то находиться в одном помещении с узником, я не мог чисто физически.
Пришлось поставить стол и скамью в коридоре у дверей каземата и расположится там, отмечая приходящих к пленнику лиц. Впрочем, до полуночи нас никто не побеспокоил, и я тишине и одиночестве практиковался в умном чтении Иисусовой молитвы.
Духовник с Евангелием и Крестом явился лишь после окончания братского Повечерия и перед началом Полунощницы[iii].
Монах одолжил у меня столик, положил на него Новый Завет и Распятие:
-С Господом начнем…. Буди своего подопечного….
Я стукнул в крохотное оконце на двери кельи-карцера:
-Отсабастис (что должно был обозначать «просыпайся»), - произнес я, стараясь в своей слоговой абракадабре как можно чаще употреблять букву «с» и растягивать гласные буквы в словах, чтобы наш «диалог» со стороны выглядел достовернее.
Окошечко приотворилось, обнажив склоненную к двери фигуру в черном капюшоне.
-Котаи рейкис («что надо»)? – вопросил мягкий мужской голос из-за двери.
-Духовник пришел, спрашивает, хочешь ли ты поисповедаться перед смертью?
-Скажи ему, что в исповеди русского попа не нуждаюсь. Я – францисканец и признаю службу только католического пастыря.
Монах Ефрем задумчиво почесал в затылке, когда я «перевел» ему слова заключенного, но не сдался:
-Скажи ему, что таинство исповеди одинаково, как в православии, так и у латинян…. Если литвин хочет, я не буду читать для него отпускную молитву по православному обряду, а просто отпущу грехи от имени нашего общего Создателя.
-Ну, хорошо, - «согласился» после небольшого раздумья «узник», - только Библию целовать не буду.
На том и порешили.
Битых полчаса я пересказывал брату Ефрему историю о задержании литовского шпиона со всеми подробностями, известные мне от князя Прозоровского. Стараясь более подробно остановиться на фактах, связанных с необходимостью посещения шпионом в нашем городе своего человека. Особенно педалируя на переживаниях литовца о том, что ему не удалось передать лазутчикам в Рыльске тайного послания с литовской стороны.