-Тетка-а-а-а Варвара-а-а-а!
Услышав знакомый голос, лесничиха остановилась. Прищурив глаза, внимательно оглядела прибывших. Заметив, что к ней направляются мальчик и монах, от которых, видимо, она не ожидала получить подвоха, Варвара шагнула навстречу:
-Благослови, отче!
Отшельница, несмотря на ее теплое отношение к знакомому сиротке, на меня смотрела настороженно, пытаясь осознать причину появления священника на лесном дворе. Отослав мальчика «по делу» к саням, я прямо рассказал женщине об обращении ко мне за помощью ее сестры Агафьи из Дикой Дубровки.
-Ой, мне! – Варвара конфузливо закрыла лицо руками и горько расплакалась.
-Не плачь! Нет в том твоей вины, кроме как в отчаянии и неверии Богу…. И помочь тебе в этом деле можно, освятив дом и усадьбу. А иначе будешь терпеть боль ежедневно, а то и смерть примешь…. Сильно бьет?
Варвара отчаянно затрясла головой, судорожно закрыв руками грудь. Я вспомнил, как прежние женщины, подвергшиеся насилию беса, рассказывали, как «невидимка» до крови кусал их за соски.
-Не волнуйся, сегодня все это прекратится, - уверенно успокоил я отчаявшуюся женщину и попросил: - давай пройдем в дом и приступим к освящению жилья.
-Ой, как же стыдно, батюшка, - всхлипнула Варвара, - а, как узнает кто про мою напасть?
-О твоем горе знают только трое: ты, Агафья и я. Мне по сану не положено рассказывать об увиденном, ты лично не заинтересована в распространении слухов. Если Агафья не проболтается, то никто ничего и не узнает.
-А я про́клятое дитя не понесу? - вскинула на меня измученный взгляд молодая женщина.
-Исключено. Об этом совершенно не безпокойся.
Освятив дом лесничихи, я вышел с кропилом во двор и принялся тщательно окроплять святой водой хозяйственные постройки и периметр двора вдоль изгороди. На обратной стороне дровяного сарая мое внимание привлекла странная надпись «мне бысть обряща»[i], заканчившаяся стилизованной пентаграммой. Письмена были выведены в псевдоготическом стиле и нанесены на стену строения белой глиной. По степени засыхания глины, сделана надпись была совсем недавно.
Когда я крестообразно окропил готическое начертание агиасмой, позади меня по макушкам деревьям пробежал легкий ветерок. Точно такой же, как перед сражением с нечистью у Злыдниного Городища.
«А здесь не просто наваждение беса, - подумал я. – Налицо целый бесовский притон, с появлением которого во дворе лесника необходимо срочно разбираться».
-Варвара, - окликнул я хозяйку по завершении таинства, - когда появилась эта надпись на сарае?
-Апосля смерти мужа, месяца два назад.
В отличие от сестры, Варвара по-русски говорила чисто, лишь изредка «поакивая» и «пошокивая» на малороссийский лад. По всей видимости, время проживания с русскоязычным мужем в обособленной от людей местности сказалось на языковой практике женщины.
«Два месяца назад», - повторил я про себя слова Варвары. – Значит, что-то нечисто именно с похоронами лесника».
-Варвара, отчего твой муж умер?
-От чахотки, батюшка. В гря́знике упал пьяный в болото[ii], да через две седмицы к Богу и отошел.
-А похоронен где?
-Да тут недалече… на старом кладбище.
-Неплохо было бы сходить к нему на могилку, панихидку послужить. Проводишь?
-Боюсь, я, батюшка, прости меня… С тех пор, как ОН пришел, не могу на могилу к Назару идти, ноги не слушаются…
Проводить меня на лесникову могилу вызвался вездесущий Боголеп:
-Я знаю, где дядька Назар похоронен…. Возле старой церкви… Пойдем, покажу, тут недалече…
Плачущую Варвару я оставил на попечение Никодима, который ни при каких обстоятельствах не покидал своего савраску. А находящийся при коне Никодим, на время станет надежной, хотя и временной опорой напуганной отшельнице.
Я же вслед за шустрым Боголепом углубился в лесную чащу.
- Феопрепий, - вывернул я по-гречески имя проворного мальчишки, за которым едва поспевал по заснеженному лесу, - скажи мне, сколько верст будет до церкви: одна, две?