Нет уже той стаи. Его новая стая способна уместиться в десантном отсеке БМП, и то — если соберется в одной точке.
Но это не может превратить его в человека семьи. И все, что он мог предложить Рене — это переехать в более удобное для жизни место. Он даже не задумывался, любит ли он ее? Любит ли его она? Ему хотелось, чтобы она жила лучше. Чтобы она жила.
— У нас все будет хорошо, — повторил он. — Все будет так, как хочешь ты. А дедушки-бабушки, может быть, только рады будут, что пацан учится в петербургской гимназии.
— Может быть…
Под утро Клейн услышал легкий стук в окно. Он бесшумно встал и приоткрыл створку.
Бритоголовый парень с персидскими круглыми бровями, сросшимися на переносице, типичный талыш, протянул ему термос и газетный сверток.
— Чай, — сказал талыш. — Масло, сахар, немножко хлеб.
— Спасибо, брат, — сказал Клейн.
— Для малчика что еще надо, скажи.
— Ничего не надо.
— Твоя жена учительница, да? — спросил талыш.
— Да. Ты ее знаешь?
— Нет, просто так сказал. Культурная женщина. Даже ведро моет. Я думал, она доктор. Охранщики сказали, что бедная. Бедная, значит учительница. Доктор бедный не бывает. А малчик на тебя похожий, копия, клянусь. Только ты рыжий, а он черный, как мы. Дай Бог здоровья ему.
— Спасибо, брат, — сказал Клейн, гадая, как и когда этот парень ухитрился разглядеть Эльдарчика.
— Чай пейте, это хороший чай, настоящий ленкоранский, домашний. Что надо, скажи, я в обед принесу. Охранщики все уедут, малчик мало-мало гулять будет. Детям гулять надо, воздух надо, солнце надо.
— Домой ему надо, домой, — сказал Клейн.
Талыш вздохнул, огляделся и ушел, катя перед собой тачку на велосипедных колесах.
С утра на базе боевиков началась какая-то суета. Стоя у закрытого окна, Клейн слышал дружный топот вооруженных групп, пробегающих мимо барака. На слух он определил: группы до десяти штыков, с легким стрелковым вооружением, без поклажи. Что интересно — команды отдавались то на азербайджанском («Сол! Сол![20]»), то на русском («Левое плечо!»).
Постепенно все стихло, и доносились только звуки открывающихся ворот.
Охранник, вежливо постучав, вошел в их комнатку.
— Я извиняюсь, выходим на прогулку по одному. Кто первый?
— Ребенок один не пойдет, — сказал Клейн.
— Само собой, само собой, — закивал охранник. — С матерью или с отцом, само собой.
— И с матерью, и с отцом, — сказал Клейн. — А кто приказал-то? Неужто господин Шалаков?
— Не знаю я господина Шалакова, — сказал охранник. — Мы и сами с усами. Даже в тюрьме прогулка положена, а тут вообще, с ребенком… Короче, кто первый на выход?
Первым пошел Клейн. Охранник довел их до спортплощадки и стоял в сторонке, покуривая, пока Клейн с Эльдаром лазили по турникам и брусьям. Нашелся даже потертый футбольный мяч, и им удалось недолго погонять его по асфальтовому полю. Недолго, потому что в небе появился оранжевый вертолет. Он начал поворачивать и снижаться, накренившись и посверкивая стеклами. Охранник торопливо скомандовал:
— Сматываемся! Бегом в расположение!
Снижающийся Ми-8 наполнял пространство грохотом и свистом, под деревьями взметнулись желтые и бурые листья, и поползла по дорожке сада, кувыркаясь, старая газета.
Они добежали до барака, охранник проверил, закрыто ли окно, и сказал:
— Ничего, скоро они улетят, тогда еще погуляете.
— Долго нас еще будут держать здесь? — спросила Рена.
— Здесь долго не держат, — сказал охранник и вышел.
Обычное занятие заключенного — ожидание очередной кормежки. Рена занималась с сыном географией, играя в «города». Клейн валялся на шубах, разглядывая каталог туристического агентства «Туранбуран Круиз» и подсказывая Эльдару. На букву «л» он подсказал автоматически — Ленинград.
— Нет такого города, — сказала Рена.
— Нет, есть! — возразил малыш. — Я сам слышал.
— Сынок, Ленинград был раньше, теперь его нет.
— Нет, я сам слышал, по телевизору показывали, как фашисты хотели уничтожить Ленинград, но у них ничего не получилось, и наши победили.
— У фашистов-то не получилось, — сказал Клейн.
— Сынок, теперь этот город называется по-другому. Это Санкт-Петербург, на букву «эс». Санкт — по-немецки «святой», «Петер» — Петр, «бург» по-немецки «город». Получается «Город Святого Петра». Ну, что с тобой?