— Хорошо, тёть Варь, — кивнула я, радуясь, что разговор свернул на другую тему. Значит, дома будет тихо, и я смогу отдохнуть после репетиции.
Днём я отправилась в театр. Следующий спектакль уже через неделю, и режиссёр гонял нас до седьмого пота. Мы отрабатывали сцены, спорили о мизансценах, а я то и дело ловила себя на том, что думаю о вчерашнем вечере. О том, как Никита поцеловал меня в щёку, как проводил до двери. Это было так… непривычно. Но я гнала эти мысли прочь — сейчас не до того, надо сосредоточиться на роли.
Домой я вернулась уставшая, но довольная. Открыла дверь, скинула кроссовки — и замерла. В гостиной стоял запах спиртного, резкий и едкий. Это был джин — я узнала его по бутылке на столе, почти пустой, рядом с пепельницей, полной окурков. А в кресле сидел Антон. Его глаза были мутными, лицо красным, а на губах играла кривая ухмылка. Тётя Варя с дядей Славиком должны были уехать на дачу вместе с ним, но он, похоже, остался. И напился.
— О, сестричка вернулась, — протянул он, поднимаясь. Его голос звучал вязко, с издёвкой. — Где шлялась, а? Опять с театральными своими? Или с тем дружком, что вчера подвозил?
Я сжалась, чувствуя, как холод пробегает по спине.
— Антон, я устала. Оставь меня в покое, — сказала я тихо и быстро прошмыгнула в свою комнату, надеясь, что закрытая дверь станет преградой. Захлопнула её, повернула ключ, выдохнула. Но через минуту раздался стук — тяжёлый, настойчивый.
— Маш, открывай! — крикнул он, и я услышала, как он дёргает ручку. — Чего ты там прячешься, недотрога?
Сердце заколотилось так, что казалось, оно сейчас выскочит из груди. Я прижалась спиной к стене, чувствуя, как страх сковывает всё тело. Дверь затрещала — он ударил по ней кулаком, и я поняла, что она долго не выдержит. Антон был сильнее меня, а в таком состоянии вообще невменяем. Я вспомнила, как он уже приставал раньше, как его липкие руки тянулись ко мне, как он обзывал меня, если я сопротивлялась. И сейчас всё повторялось.
— Открывай, кому сказал! — рявкнул он, и я услышала, как он плечом ударил в дверь. Щель между косяком и полотном дрогнула. Паника накрыла с головой — я задрожала, ноги стали ватными, в горле пересохло. Надо было бежать. Дверь затрещала сильнее, и я, не думая, рванула к окну. Нет, не прыгать же, шестой этаж — бежать через входную дверь. Открыла замок комнаты, выскочила в коридор, пока он ещё не успел ворваться, и бросилась к выходу. Я схватила кроссовки и куртку, которые оставила у входа, но сумка осталась в комнате на стуле, я совершенно про неё забыла, но теперь было поздно.
Выбежав на улицу, я остановилась, тяжело дыша. Холодный воздух обжёг лёгкие, но я всё ещё дрожала — не от холода, а от ужаса. В ушах звенел его голос, перед глазами мелькали его руки, тянущиеся ко мне. Я сжала куртку сильнее, проверяя карманы, и чуть не расплакалась от облегчения — телефон был там. Хорошо, что не выложила его, когда пришла с репетиции. Сумки не было, денег тоже, но телефон — это хоть что-то. Я стояла посреди улицы, босая, с кроссовками в руках, и не знала, куда идти. Страх всё ещё сжимал грудь, но я заставила себя вдохнуть глубже. Пока я небрежно пыталась влезть в обувь, заметила, что на улице стояла самая мерзкая из всех возможных погода. Совсем стемнело, сырость, грязь и два градуса тепла, которые ощущались холоднее, чем минус десять. Я набрала Гришу.
— Да, — раздался его звонкий голос. — Маш, ты чего хотела? У меня сейчас тут каламбур, приехали родичи из села, трое детей кричат, ничего не слышно. У тебя что-то срочное или я могу попозже набрать?
— Гриша, нет, не срочно. Давай потом, — ответила я и отключилась.
Ну вот, поехать переночевать к нему не выйдет. Да и к девочкам из кафе или труппы тоже. Все они жили или с родителями, или были глубоко семейные, не заявляться же к ним в одиннадцать вечера. На глаза невольно навернулись слёзы. Просто не к кому пойти в этом большом городе. Нет родных людей, и это ужасно. Нет квартиры, где когда-то с родителями мы были так счастливы, нет бабушки с дедушкой, к которым по несколько раз в неделю забегала на чай с печеньем. Наверное, я сама виновата, что не завела каких-то близких друзей.
На улице было слишком холодно, чтобы бродить в кроссовках и лёгкой куртке часами, ТРЦ закрывали свои двери в десять вечера. Поэтому единственным подходящим решением для меня было направиться на вокзал. Завтра вернётся тётя Варя, и я смогу забрать свою сумку, чтобы снять какую-то квартиру. Всё равно, что будет. Постараюсь за пару месяцев найти работу. Буду меньше есть, никаких развлечений. Я смогу, я справлюсь. Но вот что делать сейчас? Чувство безвыходности и обиды накрывало меня с необъятной силой. Я не хотела, чтобы редкие в этот час прохожие рассматривали меня со слезами на глазах. Я села на лавочку недалеко от вокзала и решила, прежде чем отправиться внутрь, немного успокоиться. И тут над головой раздался знакомый голос: