Я смотрел на нее, и в груди что-то екнуло. Она просила так мало — просто прогуляться, просто быть рядом. Другая бы уже тащила меня по магазинам за новыми шмотками, потому что осталась без гардероба или жаловалась на скуку, а Маша…невероятная.
— Минутка? — улыбнулся я, отставляя чашку. — Да у меня, кажется, найдется даже десять, пятнадцать и двадцать.
Ее лицо осветилось, и она рассмеялась — тихо, но так искренне, что я почувствовал тепло где-то внутри.
— Правда? — переспросила она, будто не веря. — Ты не против? Я просто подумала… ну, утро такое солнечное, ветра нет, и… — Она запнулась, смутившись, и махнула рукой. — Ой, я, наверное, глупости говорю.
— Никакие не глупости, — возразил я, вставая. — Отличная идея. Пойдем, утки ждут.
Мы вышли из дома, захватив булки для птиц. Она шла рядом, то и дело поглядывая на меня, и я ловил ее взгляды, пытаясь понять, что творится у меня в душе. Ее улыбка, чуть застенчивая, но такая теплая, делала что-то странное с моим сердцем.
У озера было тихо, только легкий ветер шевелил воду, хотя вокруг то и дело сновали бегуны, мамаши с колясками, почти все лавочки были заняты. Но все как будто безмолвно наслаждались этом внезапно наступившим весенним теплом. Маша остановилась, разломила булку и кинула кусочек уткам, которые тут же загалдели, толкаясь за угощение.
— Смотри, какая красивая, с белым клювом! — засмеялась она, указывая на утку, которая выхватила хлеб прямо из-под носа у других. — Прямо как в очереди за пирожками.
— Ага, — хмыкнул я, глядя не на уток и бросая им очередной кусочек. — С детства такого не делал.
Она повернулась ко мне, и щеки ее снова вспыхнули.
— Я тоже, — пробормотала она, но глаза ее блестели. — Просто… не знаю, захотелось. С тобой. — Последние слова она сказала так тихо, что я едва расслышал, но они будто ударили током.
— Спасибо, что согласился. Я думала, ты скажешь, что некогда, работа, дела…
— Работа подождет, — сказал я, и сам удивился, насколько искренне это прозвучало. — А вот утки без нас точно не справятся.
Она рассмеялась, и мы пошли дальше вдоль берега. Маша болтала о том, как в детстве кормила уток с бабушкой, а я слушал, наслаждаясь ее голосом, ее смехом. Я все еще пытался разобраться, что это за чувство, которое росло во мне с каждой минутой рядом с ней. Не просто симпатия, не просто интерес. Что-то большее.
А потом мы остановились. Солнце поднялось выше, отражаясь в воде, и Маша посмотрела на меня — долго, тепло, будто видела во мне что-то, чего я сам еще не понимал. Мое сердце заколотилось, и я понял, что не могу больше ждать.
— Маш, — начал я, но голос дрогнул. — Можно я…
Она не ответила, только чуть наклонила голову, и этого хватило. Я шагнул ближе и поцеловал ее — осторожно, трепетно, будто боясь, что она исчезнет. Ее губы были мягкими, теплыми, с легким привкусом мяты. Мир вокруг замер, эмоции захлестнули с головой и мне пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы не пойти дальше.
Мы отстранились, и я увидел, как ее щеки пылают. Она отвела взгляд, но улыбка не сходила с ее лица. Я чувствовал, как тепло разливается в груди, и, несмотря на легкое смущение, знал, что этот момент был правильным. Я не хотел, чтобы она подумала, будто я жалею. И не хотел давать обещаний, которых пока не мог сдержать.
— Ну что, — сказал я мягко, глядя на нее с улыбкой, — кажется, утки наелись, а нам, наверное, пора возвращаться к делам. Но… это было здорово, Маш. Правда.
Она подняла глаза, и в них было столько света, что я чуть не поцеловал ее снова.
— Да, — тихо ответила она, все еще улыбаясь. — Очень здорово.
Мы пошли обратно, и я чувствовал сладкий привкус ее губ, тепло ее взгляда. Этот поцелуй, такой робкий и такой важный, остался с нами. Мы не говорили об этом, но я знал, что она, как и я, уносит с собой это тепло, это легкое обещание чего-то большего. И это было достаточно. Пока достаточно.
Глава 12. Маша. Не может быть
«Ревность — это страх потерять то, что ещё не твое.»
— Оскар Уайльд
Я стояла в уютной кухне тёти Вари и дяди Славика, вдыхая знакомый запах свежесваренного борща и тёплого хлеба. Чемодан и рюкзак уже были собраны и ждали меня у порога, но я решила задержаться, чтобы попрощаться по-человечески. Про Антона я решила не упоминать — ни к чему было ворошить эту грязную историю с его приставаниями. К тому же сейчас его не было, что не могло меня не радовать.