Сегодня я опять прошёлся пешком по уже привычному протоптанному маршруту. И вдруг, прямо у входа в ДК, я наткнулся на него. Гриша. Этот чёртов придурок с его идиотской улыбкой до ушей шагал к зданию в компании какого-то парня. Он заметил меня первым, и его лицо тут же расплылось в ещё более дурацкой гримасе.
— О, Никита, привет! Как там Маша? — бросил он так легко, будто мы вчера вместе пили кофе.
Я замер. Внутри всё сжалось, как пружина, готовая лопнуть.
— В смысле? Я тебя должен спросить, — выплюнул я, не скрывая презрения. Мой взгляд упал на его руку — на пальце блестело кольцо. Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Я ждал, что он сейчас начнёт юлить, но вместо этого на его лице проступило искреннее удивление.
— Ну, она не отвечает в соцсетях, телефон, похоже, сменила. На свадьбу не приехала, хотя обещала. Я впервые за полгода в городе, сразу рванул к друзьям в театр, думал, хоть тут её увижу. Но Дима только что сказал, что она уволилась из театра ещё полгода назад.
Мир вокруг меня поплыл. Пульс застучал в ушах, заглушая все звуки. Я смотрел на него и не мог сложить два и два. Что он несёт? Какого чёрта происходит?
— Я не понял, вы что, не вместе? — выдавил я, чувствуя, как голос дрожит от напряжения.
Гриша нахмурился, глядя на меня, как на чокнутого.
— Никит, у тебя всё хорошо? Я женился на прекрасной девушке Кате, ещё давно. Маша разве не говорила? Когда я увольнялся из театра, перед отъездом в другой город, я ей всё рассказал. Хорошо, что у неё тогда нашлись лишние полчаса для меня. Она была так увлечена тобой, вашими отношениями, твоим рестораном, что, честно, даже друзей перестала замечать. Мне аж обидно стало. Но последняя встреча запомнилась мне теплом, мы попрощались хорошо. Я трусил делать предложение Кате, а Маша даже выделила время и репетицию со мной провела. Прямо тут недалеко, в кафе. Мы отыгрывали сцену, как я встаю на колено, а она смеялась и поправляла мои слова. Вроде была рада за меня. Но после этого она просто растворилась. Хотел хотя бы поздравить её с днём рождения, но сообщение так и осталось непрочитанным.
Каждое его слово врезалось в меня, как нож. Полгода я жил с этой грёбаной болью, думая, что она меня предала. Полгода я пил, ненавидел её, вычеркнул из жизни. А она… она просто помогала этому идиоту с его чёртовым предложением. Никакой измены. Никакого обмана. Только я, мудак, который всё придумал, который выгнал её тогда, не дав даже слова сказать.
Думал, что эти полгода мне было плохо? Нет, я ошибался. После его слов мне стало в сотни, нет, в тысячи раз хуже. В груди будто разорвалась бомба, и осколки разлетелись по всему телу, раздирая меня изнутри. Каким же я был кретином. Твою мать. Из-за своей слепой ярости, своей дурацкой уверенности, что всё знаю. А она просто исчезла — из театра, из моей жизни, из жизни друзей, и я не знал, где её искать.
Желудок скрутило в узел, и я едва сдержался, чтобы не рухнуть на колени прямо там, у этого проклятого ДК. Она не знала! Она не знала, что я выстроил в голове этот гнусный сценарий, где она — предательница, а я — жертва. А на деле предателем был я. Я, который должен был защищать её, верить ей, а вместо этого разорвал всё, что у нас было, своими собственными руками. Я тогда ещё не знал, что это не вся грёбаная реальность, которая постепенно, словно наслаждаясь процессом, накрывает меня.
В тот вечер я впервые за всё это время пришёл в свой ресторан в центре. Я шёл с одной целью — поговорить с Соней. Она была единственным человеком, который мог знать, где Маша. Я не представлял, как буду извиняться перед ней, какие слова вообще можно подобрать, чтобы хоть как-то оправдать то, что я натворил. Простить меня? Да я сам себя простить не мог. В груди колотилось что-то тяжёлое, как будто сердце превратилось в камень и теперь било по рёбрам, напоминая о моей вине с каждым пройденным шагом.
Соня стояла за стойкой, перебирая какие-то бумаги. Когда я вошёл, она подняла глаза — холодные, как февральский ветер. Ни тени приветливости, ни намёка на сочувствие, только удивление. Я помолчал, пытаясь собраться с духом.
— Соня, — начал я, голос хрипел, как у старика, — ты знаешь, где Маша?
Её взгляд стал ещё ледянее, если это вообще было возможно. Она отложила бумаги, скрестила руки на груди и посмотрела на меня так, будто не просто осуждает, а готова врезать мне пощёчину.