Тогда же, одним из вечеров, я познакомилась с Витькой. Он был высокий, с широкими плечами — бывший спортсмен, как он сам хвалился. Работал в кафетерии, куда впоследствии устроил и меня. Сначала он казался неплохим: подмигивал, шутил, наливал мне кофе, пока я сидела в углу, пытаясь собрать себя по кускам. Если честно, мне было всё равно на его присутствие. Все дни превратились в однородную тянущуюся массу, и, если бы не телефон, я бы даже не знала, какой месяц и какое число. Но всё же так я могла хотя бы перекинуться с кем-то парой слов. Соня регулярно мне звонила, мы говорили подолгу, когда у неё выдавались свободные вечера, но встречались всего пару раз. Я не хотела её видеть, чтобы не слушать в лицо очередные причитания.
Потом Витька устроил меня на смену за барную стойку, рядом с ним. Мне было всё равно. Сознание плавало где-то далеко, и присутствие хоть кого-то рядом казалось лучше, чем одиночество. Спали мы пару раз — случайно, от отчаяния, безо всяких чувств. Но он вдруг решил, что я теперь его. Переехал ко мне, не спросив, вернее, остался на ночь один раз, потом второй и с тех пор больше не съезжал. В этот момент Соня как раз и перестала ко мне ездить, видимо, подумала, что теперь я «в надёжных руках». Про оплату квартиры он молчал, знал, что я проплатила год, и ел тоже преимущественно за мой счёт. Ни копейки за коммуналку, ни слова о помощи. Часто просил взять его смены, мол, ищет работу получше и ходит по собеседованиям. А сам валялся дома, играл в свои дурацкие игры на ноутбуке и иногда повышал голос, если я не приносила ему пива.
Я терпела. Всё терпела. Казалось, после Ника моя жизнь и так превратилась в ад — какая разница, каким он будет? Без него всё потеряло смысл. Я любила его так сильно, что оказалась не готова существовать одна, от слова совсем. И даже мысли о том, что у меня есть гордость, что он просто взял и вычеркнул отношения, будто меня никогда и не было, не давали мне ни единого аргумента чтобы я начала жить заново. Вместе с ним ушли все мечты, всё желание чего-то добиваться. Осталась только эта серая муть, в которой я барахталась, глотая таблетки и таская подносы с дешёвым кофе.
Сегодня я сказала Витьке, что устала, что не потяну вторую смену. Он только ухмыльнулся, а потом резко, без предупреждения, влепил мне пощёчину. Щека горела, в ушах звенело, но я даже не пикнула. Слёзы подступили, но я их проглотила, как всегда. Пошла работать, хотя ноги подкашивались, а руки тряслись так, что я едва не роняла чашки. Потерять эту работу я не могла. Найти новую — неизвестно, получится ли, а все деньги, что я копила, Витька давно спустил на свои идиотские идеи, которые всегда заканчивались проигрышем. Позже я спрашивала себя, зачем я ему их давала, почему не говорила «нет» и вообще призналась, что имею какие-то сбережения. Но ответа на эти вопросы у меня не было. Хорошо, что на машине мне ездить запретили, и я вовремя отогнала её в гараж к Сониному отцу. Она стояла там без дела. Но продать я её не могла. Она словно была той ниточкой, что связывала меня с Ником.
Я была в таком состоянии из-за всего сразу. Транквилизаторы гасили эмоции, но оставляли меня слабой, будто выжатой тряпкой. А расставание с Никой до сих пор жгло внутри, как открытая рана. И вот он заявился. Хотел поговорить. О чём? Зачем? У него, небось, эти полгода жизнь была шёлковая, гладкая, полная любви и взаимопонимания. А я тут гнию, боясь лишний раз вдохнуть поглубже, чтобы не развалиться.
Но больше всего я боялась, что Витька увидит нас вместе. Он и так зверел от любого намёка на что-то, что не укладывалось в его картину мира. Меня бы он точно побил — не в первый раз. А Ник… Чего ему не хватало? Я не хотела, чтобы он лез в этот кошмар. Поэтому, несмотря на то что где-то глубоко внутри шевельнулось желание — узнать, что он хотел, как живёт, зачем пришёл, — я отвечала резко, оттолкнула его. Не разрешила провожать. Сил спорить не было, но и подпускать его ближе я не могла. Пусть уходит.