Сегодняшнее утро началось с дерьма: пока я был в центральном ресторане, разбираясь с бумагами, которых за время моего отсутствия накопились в прямом смысле тонны, в кафе на набережной случился инцидент. Кто-то швырнул в окно кухни взрывпакет. Я узнал об этом от шеф-повара, который позвонил мне в панике: «Никита, тут чёрт знает что творится, приезжай!» Когда я примчался, кухня уже была в дыму, но, к счастью, никто не пострадал. Команда сработала на удивление слаженно — небольшое возгорание потушили подручными средствами до приезда пожарных. Несколько дорогущих плит и вытяжка вышли из строя, но всё было застраховано, так что финансовая потеря меня волновала меньше, чем сам факт. Кафе могло продолжать работу, но осадок остался тяжёлый.
Это был второй сигнал. Сначала те двое в костюмах с их «предложением», теперь это. Я сидел в кабинете, глядя на разбитое окно, которое уже заколачивали рабочие, и пытался понять, что за игру кто-то затеял. Если они хотят зарабатывать здесь, почему не откроют свой ресторан рядом? Конкурируй честно, докажи, что ты лучше, и я сам закроюсь, не выдержав потерь. А если цель — просто отжать моё кафе в готовом виде, то какой смысл его поджигать? Оно же сгорит к чёртям, и что тогда останется? Логики не было, и это бесило меня ещё больше. Кто-то явно давил, но я не собирался сгибаться.
Остаток дня ушёл на дела: я вызвал бригаду, чтобы установили дополнительные камеры видеонаблюдения — теперь каждый угол будет под присмотром. Потом подписал договор с охранной фирмой — пара крепких ребят будут дежурить по ночам, чтобы больше никаких сюрпризов. Время поджимало, я то и дело поглядывал на часы, боясь, что не успею к Маше. Когда всё наконец было улажено, я выскочил из кафе, прыгнул в машину и погнал через город, молясь, чтобы она ещё не ушла. Я подъехал к «Зелёной веранде» как раз в тот момент, когда она выходила.
Глава 37. Маша. Согласие
«Любовь — это когда сердце бьётся, даже если разум боится.»
— Виктор Гюго
Выйдя с очередной смены, я привычно оглядела стоянку. Его машины не было. Что-то внутри неприятно кольнуло, какое-то смутное разочарование, которое я даже себе не хотела признавать. Неделю он приезжал каждый день, караулил меня у выхода, и я, хоть и прогоняла его, уже ждала этих встреч и даже без вопросов соглашалась выйти на смену за Витю. Всё ради этих двух-трёх минут, когда я могла увидеть его глаза, услышать его голос.
После этого я сбегала домой под любым предлогом, боясь задержаться, опасяясь, что он снова ворвётся в мою жизнь и разнесёт её в щепки, как тогда. Я не была сломленной дурочкой, цепляющейся за прошлое, — я просто знала, что он был частью меня, которую я не могла вырвать, как ни старалась. И это пугало. Я боялась снова довериться ему, снова пройти через тот ад, когда он вышвырнул меня из своей жизни. Но без него моё, и без того скромное, существование давно потеряло смысл. Я устала притворяться, что мне достаточно этой тоскливой рутины.
Тут из-за угла вырулила знакомая иномарка. Он притормозил рядом, вышел из машины и коротко бросил:
— Привет, Маш. Я очень соскучился по тебе.
Его голос звучал устало, надломленно, как будто он приехал сюда на последнем издыхании. Он пытался скрыть это за привычной уверенностью, но я заметила — что-то было не так. Обычно он приезжал с другим настроем — настойчивым, почти отчаянным. А сегодня он казался… потерянным.
— Поедешь со мной? — спросил он без особой надежды, глядя куда-то мимо меня. — Ненадолго. Хочу кое-что показать. Пожалуйста, не отказывай мне сегодня.
Я могла отказаться. Должна была. Но что-то в его тоне, в этой усталой искренности, зацепило меня. Я кивнула, сама не понимая, почему соглашаюсь.
Он повёз меня в свой ресторан на берегу. Пока мы ехали, он говорил — тихо, осторожно, будто боялся спугнуть меня каждым словом.
— Я всё время думаю о тебе, Маш, — сказал он, глядя на дорогу. — Каждый день. И мне так хреново от того, что я натворил. Ты не обязана меня прощать, но я хочу, чтобы ты знала: я не вру, когда говорю, что люблю тебя.
Я молчала, глядя в окно. Его слова трогали что-то глубоко внутри, но я не могла ответить — горло сжималось от старой боли и новой тревоги. Он был расстроен, это чувствовалось в каждом его движении, в том, как он крепче сжимал руль.