— Привет, Маш. Прости, сегодня завал, дела, опять не приехал к тебе.
— Никита… ты в порядке? — я старалась звучать ровно, но голос дрожал. — Ты вчера не приехал, сегодня… Я просто… подумала, вдруг что-то не так?
— Всё нормально, — он ответил твёрдо, но я почему-то не поверила.
— Хорошо, — выдавила я, — тогда спокойной ночи.
— Спокойной, Маш, — он сразу отключился, а я осталась с трубкой в руке, чувствуя, как внутри всё кричит. Я не поверила ни слову. Пробралась к входной двери, Витя храпел на всю комнату под громко орущей передачей. Что ж, так даже лучше, не придётся тратить время на объяснения.
Несколько минут я стояла у его двери, не решаясь зайти. Будет, наверное, глупо, преодолев такое расстояние, развернуться и уйти обратно. Может, его нет дома? Но консьержка бы сказала. Или он не один? Что ж, не войдя, я не узнаю. Я дёрнула ручку, и дверь поддалась. Серьёзно? Как некрасиво, нужно было позвонить в звонок. Я всё ещё медлила, но потом решилась. Прошла в гостиную, везде стояла тишина, горела только подсветка, но даже в ней я увидела… бледного, как смерть, с повязкой на плече, пропитанной кровью, глаза как-то нездорово блестели. Я замерла, сердце ухнуло в пятки, а потом рванула к нему, едва сдерживая крик.
— Никита, что с тобой?! — голос сорвался, руки задрожали. — Ты ранен? Господи, что случилось?!
Он поднял глаза, попытался улыбнуться — криво, устало.
— Маш, это ерунда, — прохрипел он. — Царапина. Не паникуй.
— Царапина?! — я едва не рухнула на пол, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Ты весь в крови, Никита! Это не царапина! Кто это сделал? Говори, или я сейчас же звоню в скорую!
Он выдохнул, тяжело, сжал мою руку своей здоровой ладонью.
— Маш, успокойся, — его голос был слабым, но твёрдым. — Всё под контролем. Не надо скорую.
— Под контролем?! — я почти кричала, вырывая руку. — Ты выглядишь, как будто умираешь! Никита, я не уйду, пока ты не скажешь правду!
Он долго молчал, глядя на меня, потом кивнул.
— Ладно, — он развернулся на диване, освобождая мне место, морщась от боли, я видела, как каждое движение дается ему с трудом, — садись, я расскажу, только пообещай не нервничать.
Я села рядом с ним, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и разбиться о стены этой проклятой комнаты. Он начал говорить — медленно, с трудом, слова выдавливал, как будто они весили тонну. Про угрозы, про какого-то Ковалёва. Каждое его слово било меня, как молот, я переживала это не меньше, чем он — его боль, его страх становились моими. Я видела, как он морщится, как сжимает кулак, и внутри меня всё кричало от ужаса за него.
— Никит, — я перебила его, голос дрожал, но я старалась держать себя в руках, — отдай им всё. Ты же лучший, ты талантливый, ты сможешь начать заново, открыть ещё десяток кафе. Лишь бы с тобой ничего не случилось, прошу тебя!
Он посмотрел на меня, глаза потемнели, брови сдвинулись. Его голос был хриплым, но твёрдым, как сталь:
— Отдать? Показать, что я слабак, чтобы потом до конца жизни на мне ездили, как на осле? Ты понимаешь, что это значит, Маш? У меня нет ничего, кроме этого ресторана. Всё, что было — сбережения, силы, нервы — я вложил туда. Мы только начали выходить на прибыль, и что дальше? На что я буду жить? Как что-то открою, если меня разденут до нитки?
— Да плевать на это, Ник! — я почти крикнула, слёзы застилали глаза, но я не могла остановиться. — Деньги — ерунда! Можно работать где угодно, хоть в забегаловке, хоть в магазине, хоть кем — лишь бы хватало на еду и крышу над головой. Но ты будешь жив, в безопасности! Разве это не важнее?
Он вдруг замолчал, глядя на меня так, будто видел впервые. Его зрачки расширились, в них мелькнуло что-то — боль, надежда, отчаяние, я не могла разобрать. Потом он спросил, тихо, но с какой-то скрытой силой:
— Ты готова жить со мной в нищете? На копейки? В съёмной конуре, без всего, что у нас могло бы быть?
Я замерла. Вопрос ударил под дых. Я не знала, как ответить, чтобы он понял. Деньги мне были до лампочки — я могла работать, тянуть нас двоих, возвращаться в любую дыру, лишь бы он был рядом, живой, настоящий. Но как сказать это, чтобы не выглядеть жалкой? Я сглотнула ком в горле, пытаясь выдавить хоть что-то: