— Я была готова на всё, лишь бы быть с тобой, — голос дрогнул, но я заставила себя продолжить, — когда-то. Тогда я бы пошла за тобой в огонь, Никита. Но сейчас… сейчас мы не вместе.
Его лицо изменилось — челюсть сжалась, взгляд стал тяжёлым, как свинец. Он отвернулся на миг, будто не хотел, чтобы я видела, что творится у него внутри. Потом резко повернулся обратно, голос стал жёстким:
— Ты права, Маш. Езжай домой.
— Нет, я не могу оставить тебя, — я попыталась возразить.
— Можешь. Я хочу, чтобы ты это сделала. Я позвоню тебе, когда всё прояснится. До этого подвергать тебя опасности я не намерен, — голос звучал как сталь, — и обо мне есть кому позаботиться.
— Что ж, тогда я поеду. Выздоравливай, Никита.
Глава 41. Маша. Решаюсь
«Отвага — это когда ты боишься до смерти, но всё равно делаешь шаг.»
— Джордж Р. Р. Мартин
Утро вползло в мою жизнь серым и сырым, с запахом дождя, который сочился через щели старых окон. Я лежала в кровати, глядя в потолок, чувствуя, как вчерашний вечер давит на меня, как камень. Никита — его бледное лицо, окровавленная повязка — всё это сидело во мне, не давая покоя. А ещё его слова, что есть кому позаботиться о нём. Что он имел в виду? Ясю? Или кого-то другого? Ночь прошла в коротких, рваных снах, где он исчезал, а я кричала ему вслед, но не могла догнать. Вставать не хотелось, тело было тяжёлым, будто налито свинцом, но я заставила себя подняться. Привычка — она сильнее меня. Витьки не было — его ботинки не валялись у порога, а на столе стояла пустая пивная банка, мятая, как его никчёмная жизнь. Я сварила кофе, чёрный, без сахара, и пила его медленно, обжигая губы. Горький привкус был под стать моему настроению — мутному, вязкому, как туман, что клубился за окном.
Обычно мои дни были серой массой, текли один за другим, как бесконечный дождь. Я ходила на смены в «Зелёную веранду», надевала фартук, разносила заказы, вытирала столы, а потом возвращалась домой, чтобы упасть в кровать и забыться. Посетители были просто тенями — их лица не задерживались в памяти, их голоса сливались в невнятный гул, их разговоры пролетали мимо, как ветер за окном. Моё состояние — эта тоска, смешанная с усталостью и транквилизаторами, — не позволяло мне вглядываться в них, вслушиваться в их болтовню. Мне было плевать, кто что заказывает, о чём шепчутся за столиками, какие сплетни разносят девчонки на кухне. Сергей Иванович, мой директор, тоже был просто фоном — угрюмый мужик с сальными волосами, вечно сидящий в углу с бумагами или орущий на кого-то по телефону. Его присутствие я замечала краем глаза, но никогда не присматривалась, не вслушивалась. Он был частью этой серости, как выкрашенные стены кафе или скрипящий пол под ногами.
Но сегодня что-то сдвинулось. Видимо, мои переживания за Ника были настолько сильными, что я будто немного очнулась, вынырнула из этого болота, в котором тонула последние полгода. Шла на смену пешком, не торопясь, вдыхая холодный воздух, глядя на мокрый асфальт, где отражались тусклые утренние фонари. Мысли о Никите крутились в голове, как заезженная пластинка. Он боялся за меня, а я боялась за него — эта тревога была острой, почти физической, как заноза под кожей. Я должна была что-то сделать. Не знала что, но сидеть и ждать, пока его добьют, было выше моих сил. Нужно было уговорить его отказаться от ресторана. Но в праве ли я была ему советовать? И послушает ли он мои советы?
В «Зелёной веранде» было тихо, как всегда, по утрам. Пара посетителей — старик с газетой, зачитанной до дыр, и женщина с ребёнком, который размазывал кашу по столу, — сидели в углу. Запах подгоревших тостов смешивался с ароматом свежесваренного кофе, а за окном моросил мелкий дождь, стуча по стеклу мелкими каплями. Я натянула фартук, завязала его небрежным узлом и взялась за тряпку, протирая столы. Руки двигались сами, привычно, но мысли были где-то далеко — с Никитой. Глеб Ковалёв. Имя всплыло в памяти, когда он говорил вчера, и я всё утро пыталась понять, почему оно кажется знакомым. Где я его слышала? Может, по телевизору, в новостях, которые иногда включал Витька, пока я готовила ужин? Или мельком, в обрывках сплетен? Я точно знала, что уже сталкивалась с ним, но воспоминание ускользало, как тень.
День тянулся медленно, вязко, как смола. Я разносила кофе, мыла посуду, подметала пол, но тревога не отпускала. Сергей Иванович был тут с утра — сидел за своим столиком у окна, уткнувшись в какую-то папку. Его пальцы теребили ручку, взгляд бегал по строчкам, на лбу блестели капли пота, хотя в кафе было прохладно. Обычно я бы не заметила — он всегда выглядел так, будто его что-то гложет. Но сегодня я уловила, как он то и дело оглядывается на дверь, как нервно постукивает ногой под столом. Это было не похоже на него — даже в своей угрюмой рутине он держался спокойно, уверенно. Я прошла мимо, вытирая стойку, и краем уха услышала, как он бормочет в телефон: «Да, Ковалёв, всё будет». Я замерла, тряпка застыла в руке. Ковалёв. Фамилия резанула, и я вдруг вся превратилась в один сплошной слух, но, к сожалению, ничего больше не разобрала.