К вечеру кафе почти опустело. Только один столик у входа был занят — компания студентов шумно спорила о фильмах, размахивая руками. Сергей всё ещё сидел в углу, с телефоном у уха, говорил тихо, но я видела, как напряжены его плечи. Я убирала подносы на кухне, когда услышала шум подъезжающей машины — низкий гул мотора, скрип шин по мокрому асфальту. Сквозь мутное окно кухни я увидела чёрный внедорожник, тонированный до черноты, почти невидимый в сумерках. Сергей встрепенулся, быстро сунул папку в портфель и вышел на крыльцо. Я замерла, сама не зная почему, и подошла ближе к окну, прижавшись к стене, чтобы меня не заметили из зала.
Дверь внедорожника открылась, и из него вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, в тёмном пальто, с лицом, жёстким и холодным, как гранит. Морщины у глаз, острый взгляд — он шагнул к Сергею, и я услышала его голос, низкий, с хрипотцой, властный. И тут я вспомнила. Глеб Ковалёв. Он уже приезжал сюда — не раз, я видела его раньше. На прошлой неделе, да и раньше, мельком, но точно. Он заходил ненадолго, перешёптывался с Сергеем у входа или в кабинете, а тот всегда называл его по фамилии — «Ковалёв, вот как договаривались», «Ковалёв, завтра будет». Я не обращала внимания — мне было всё равно, кто он и что им надо. Но теперь я поняла: это он. Тот, кто хотел уничтожить Никиту. Ошибки быть не могло.
Они вошли в кафе, когда я уже почти потеряла надежду что-то услышать. Дверь хлопнула, и я вздрогнула, чуть не уронив поднос с грязными чашками. Ковалёв и Сергей — два тёмных силуэта в полумраке зала — плюхнулись за столик в углу, подальше от студентов, которые всё ещё спорили у входа. Ковалёв скинул пальто, бросил его на спинку стула, а Сергей сел напротив, нервно теребя портфель. Их голоса были тихими, но я чувствовала, как воздух в кафе сгустился, стал тяжёлым, как перед грозой. Я стояла за стойкой, вытирая тряпкой и без того чистую поверхность, и пыталась унять дрожь в руках. Это был мой шанс. Мой единственный шанс узнать что-то, что могло бы спасти Никиту.
Я бы никогда этого не сделала — не в здравом уме, не в обычный день. Но, видимо, успокоительные, которые я глотала последние дни, чтобы не сойти с ума от тревоги, всё-таки делали своё дело. Они притупляли страх, заглушали голос разума, который кричал мне уйти, бежать, не лезть. Я достала телефон из кармана фартука, пальцы дрожали, как у пьяницы. Открыла приложение диктофона, нажала «запись» — красная точка мигнула, и я почувствовала, как сердце рванулось в груди, будто хотело выскочить наружу. Подойти к ним с подносом я не могла — слишком подозрительно, они бы замолчали. Но соседний столик, за которым недавно сидели посетители, был завален крошками и пустыми стаканами. Это был мой повод.
Я взяла тряпку, поднос и медленно двинулась к столику рядом с ними. Каждый шаг отдавался в ушах, как удар молота. Я положила телефон на диванчик, небрежно, экраном вниз, будто он случайно выпал из кармана. Сердце стучало так, что казалось, они услышат его через весь зал. Меня могли раскрыть в любой момент. Могли зайти новые посетители, заметить телефон, крикнуть: «Эй, чей тут аппарат валяется?» — и выдать меня с потрохами. Или кто-то из девчонок с кухни — Светка или Ленка — мог пройти мимо, ткнуть пальцем, спросить, я ли это забыла. А если Ковалёв или Сергей заметят? Я даже не хотела думать, что они сделают, если поймут, что я подслушиваю. Но я не могла не рискнуть. Ради Никиты я готова была сунуть голову в пасть зверя.
Я начала убирать и другие столики, которые стояли дальше того, где я оставила смартфон, медленно, стараясь не смотреть в их сторону. Смахивала крошки, складывала стаканы на поднос, а сама ловила обрывки их шёпота. Они говорили тихо, почти неразборчиво, но я уловила напряжение в голосе Сергея и холодную уверенность Ковалёва. Страх накрывал меня с головой, липкий, как пот, который стекал по спине под форменной рубашкой. Я чувствовала себя голой под их взглядами, хотя они, кажется, даже не замечали меня. Пятнадцать минут — целая вечность. Я вытирала столы, перекладывала салфетки, тянула время, но внутри всё кричало: «Забирай телефон и беги!» Наконец я не выдержала. Ноги сами понесли меня обратно к диванчику.