— Маш, ты серьёзно? — я нахмурился, ставя чашку на стол. — Тебе надо отдыхать, а не напрягаться. Ты только-только пришла в себя.
— Я в порядке, Никит, — она улыбнулась, мягко, но твёрдо. — И тебе помощь не помешает. Ты же сам говорил, что еле успеваешь. Соня уже согласна, мы с ней созвонились. Дай мне попробовать, а?
Я посопротивлялся, ворчал что-то про «тебе нужен покой», но в глубине души понимал: она права. Дела росли, как снежный ком, и её руки — такие же надёжные, как раньше, плюс Соня в придачу — были бы спасением. К тому же, я видел в её глазах искру, ту самую, что горела, когда она говорила о театре. Может, это её шанс вернуться к жизни полностью?
— Ладно, — выдохнул я, сдаваясь. — Но, если устанешь или будут неприятности, сразу скажи. Я не хочу, чтобы ты волновалась.
— Обещаю, — она сжала мою руку, и я почувствовал, как груз на плечах стал чуть легче.
Утром я, как всегда, поехал в ресторан на берегу. Солнце поднималось над рекой, вода сверкала золотом, и я шагнул на террасу, чтобы в который раз насладиться этим потрясающим видом, и там меня ждал сюрприз. Алексей Петрович Холодов, восстановившийся после теракта, сидел за столиком с женой. Перед ними стояли тарелки с нашим фирменным стейком и бокалы красного вина. Он заметил меня, поднял руку в приветствии.
— Никита! — его голос был громким, но тёплым. — Рад тебя видеть. Мы с Верой теперь ваши частые гости. После того что было, решили жить на полную, а ваша кухня — лучшее, что я пробовал за последние годы. Я не зря сделал на тебя ставку.
Я подошёл, пожал ему руку, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло.
— Алексей Петрович, это честь, — сказал я искренне. — Рад, что вам нравится. Как дела?
— Лучше, чем могли бы, — он улыбнулся, кивнув жене. — Восстановился, работаю помаленьку. А вы, смотрю, держите марку. Этот стейк — просто искусство. Вера, скажи ему.
Его жена, хрупкая женщина с добрыми глазами, кивнула.
— Очень вкусно, Никита. Мы теперь каждую неделю сюда ездим, — сказала она тихо, но с улыбкой.
— Спасибо, — я кивнул, чувствуя гордость. — Заходите, когда угодно. Для вас всегда лучший стол.
— Да, Никита, я думаю, нам есть что обсудить, но уже наедине, — сказал чиновник и улыбнулся своей успокаивающей улыбкой. Я понял, что он имеет в виду, и слегка кивнул подбородком.
Мы поболтали ещё немного — о погоде, о его бизнесе, о том, как он теперь ценит каждый день, — и я ушёл в кабинет, но настроение было приподнятым. Несколько раз звонил Маше — просто убедиться, что у неё всё хорошо. Её голос в трубке был спокойным, уверенным, без тени тревоги.
— Никит, всё нормально, — говорила она с лёгкой улыбкой в голосе. — Занимайся делами, не переживай за меня.
— Просто проверяю, — отвечал я, и каждый её ответ грел меня, как солнечный луч.
Ближе к вечеру она сама позвонила. Я как раз заканчивал разбирать счета, когда телефон завибрировал на столе.
— Никит, — её голос звучал встревоженно, но уверенно. — Приезжай срочно. Пожарная инспекция нагрянула с проверкой, не воспринимают меня и Соню, требуют тебя лично. Они уже в кабинете, ждут директора.
— Чёрт, — я выругался, сжимая ручку до хруста. — Опять эти придурки? Ладно, еду.
Я бросил бумаги, схватил ключи и рванул в центр, готовясь к неприятному разговору. Эти товарищи — с женщиной средних лет во главе — всегда выматывали нервы своими претензиями и высокомерием несмотря на то, что я никогда не скупился на щедрые денежные вознаграждения. В голове крутились варианты, как их осадить, не сорвавшись на крик, как выставить за дверь, если начнут наглеть. Но когда я вошёл в ресторан, все мысли вылетели из головы. Зал был пуст — ни клиентов, ни шума, только мягкий свет ламп и три человека за столиком у окна. Маша… и мои родители. Я замер на пороге, чувствуя, как сердце пропустило удар.
— Никита, — мама встала первой, её глаза блестели от радости, голос был тёплым, без той холодности, что я помнил после нашей ссоры. — Заходи, сын.
Я шагнул вперёд, глядя на Машу. Она сидела спокойно, в простом сером платье, волосы собраны в небрежный пучок самой простой резинкой — кажется, такой, как оборачивают пучки укропа или петрушки. На лице торчали непослушные пряди. Она была такой простой, такой домашней, без пафоса, который бы обязательно был у других девушек. Она не думала, что к моим родителям нужно нарядиться от кутюр и просидеть три часа у визажиста. Я кайфанул от этого вида и осознания. В её взгляде была уверенность — такая, какой я не видел долгое время. Она улыбнулась мне — мягко, но с искрой, и я понял: это её рук дело. Она знала, что я поссорился с родителями — отчасти из-за того, что они пытались мне объяснить, что я должен поговорить с Машей, что вёл себя как идиот, из-за моего упрямства. Мы не разговаривали до сих пор. Но она… она организовала это. И я даже не подозревал.