Я не обижаюсь на тебя вовсе, моя дорогая подруга. Такой секрет непросто хранить, но им непросто и делиться. Ты перенесла этим летом столько, сколько все наши одноклассницы вместе взятые, и меня потрясает то, что ты можешь вообще говорить об этом нормально. Я была бы просто клубком печали и нервов. А ты, даже в твоем возрасте, как воплощение одновременно храбрости и стойкости.
В гипноз я не верю – или, скорее, не верила до твоего письма. Сейчас я уже не уверена, что и думать. Полагаю, это не просто дешевый трюк, как я раньше считала.
Что касается Озаренных, то я знаю, что 2 мои родители как-то сказали. Они осуждают тех, кто участвовал, боюсь, и верят, что его пациентами становились только те, кто считал себя лучше других. Я их мнения не разделяю. Думаешь, твои способности с ними как-то связаны?
Наша встреча в Le Canard Curieux все еще в силе. Это мое последнее письмо, потому что, пока ты его получишь, мы будем уже в двух днях от отъезда. Кроме сбора вещей я планирую потратить время, погрузив руки в землю (папа все еще на этом настаивает) и в тесто (но не одновременно, конечно).
С нетерпением жду нашей встречи. Так здорово читать твои слова, но я хочу их услышать лично. Несмотря на тон наших последних писем, я предрекаю, что мы еще как следует посмеемся. Не все же время нам быть серьезными, даже в сложных обстоятельствах, и я знаю, ты с этим согласишься.
До встречи.
Натали шумно выдохнула. «Спасибо тебе за понимание, Агнес».
Она узнала так много о себе и об окружающем мире, что сложно было поверить: отправленное неделю назад письмо уже устарело. Многое уже переменилось.
Она не могла дождаться встречи с Агнес.
В морге ничего не случилось; четвертая жертва все еще лежала на плите. Когда Натали после села в паровой трамвай, брошенная копия Le Petit Journal лежала на пустом сиденье рядом с ней.
ЧЕТВЕРТАЯ ЖЕРТВА ОПОЗНАНА КАК УЛИЧНАЯ ПРОСТИТУТКА ШАРЛОТТ БЕНУА
Шарлотт Бенуа. У нее было имя, но ее тело продолжали демонстрировать: ради шоу.
Натали не чувствовала с ней связи, так как не касалась стекла, и теперь она ощущала свою вину за это. Она не думала о ней столько же, сколько об Одетт, безымянной второй жертве и Мирабель.
«Разве не этого ты хотела? Чтобы тебя перестало поглощать безумие Темного художника?»
Теперь она чувствовала себя иначе, узнав имя: Шарлотт. Ощущение было новое, некая смесь с привкусом сожаления, капелькой неудовлетворенного любопытства, щепоткой облегчения. Может, так она себя и будет чувствовать теперь, когда отдалилась. Или, возможно, это соотношение изменится – больше того, меньше этого, полностью то, совсем без этого – со временем.
А может, Темный художник остановится или его поймают. Ей тогда надо будет обо всем этом подумать. И что станет с ее даром, когда убийства прекратятся? Случится ли это снова? Будет ли она видеть другие убийства? Почему именно эти? Есть ли в них что-то особенное, пробудившее ее дар?
«Все это неважно. Я все равно больше не буду использовать эти способности».
Но они казались важными. Она по-прежнему хотела понять как можно больше.
Вскоре, когда передавала месье Патиноду статью, она спросила, есть ли у него пара минут, чтобы продолжить тот разговор.
– С радостью, – сказал он, закрывая дверь офиса. Арианны не было на месте.
– Наверное, мне не стоило бы это рассказывать, но… вы единственный, с кем я сейчас могу поговорить. После всего, что мы тогда обсудили, я не могу это от вас скрывать, – сказала она, кусая губу. Со вздохом она устроилась на стуле напротив его стола и объяснила, что мама получила переливание Энара, но не смогла получить магический дар. Несмотря на чувство вины из-за того, что выдала мамин секрет, она не знала, как поступить иначе. Месье Патинод имел способность отличать правду от лжи и почувствовал бы, если бы было что-то не так.
– Я храню много секретов, Натали. И обещаю никому не рассказывать.
Она посмотрела на месье Патинода, с его не такими уж толстыми сегодня очками, и подумала, как это должно быть сложно: знать всю правду, когда иногда легче принять меньшую ее версию.
Натали кашлянула.
– Я понимаю, что могу никогда не узнать, как и зачем у меня такой дар. И предпочитаю думать, что я получила то, чего не получила мама, а папина магия это как-то усилила. Что бы ни случилось и правильно это или нет, считаю себя одной из вас, Озаренных.
Может, маме и не нравилось это слово, но оно приглянулось Натали. Ей импонировало, что у нее есть выбор: прикоснуться к стеклу или нет – и что она сама может решить, как себя называть.