Цифровое вторгается (колонизирует внимание, время, аффекты), но одновременно производит новую синестезию: сообщение в мессенджере вызывает учащенное сердцебиение, лайк – короткий выброс дофамина, скролл – тактильное удовольствие. Органы чувств перепрограммируются под логику интерфейсов. Родионова фиксирует этот процесс не с позиции критики (цифровое как отчуждение), но с позиции феноменологии: это новая форма чувственности, которая требует описания, артикуляции, различения.
Наконец, третий регистр, где инвазия и синестезия встречаются, – экологический. «Колумбов обмен, зарубцованный видом. / Метаболизм превращается к переменным местам. / Аллергия не ксенофобия?»
Колумбов обмен – биологический обмен между континентами после 1492 года – был инвазией в буквальном смысле: новые виды (растения, животные, микроорганизмы, люди) вторгались в экосистемы, вызывая катастрофы (оспа уничтожила 90% коренного населения Америки). Он «зарубцован видом» – то есть это рана, которая зажила, оставив деформацию.
И сразу вопрос: «Аллергия не ксенофобия?» Это не уравнивание биологического и социального, а указание на структурное сходство: ведь и аллергия, и ксенофобия – это гиперреакция на «чужое», попытка защитить воображаемую «чистоту» через отторжение. И в обоих случаях проблема не в «чужом», а в системе, которая определяет его как угрозу.
Но тут же Родионова дает ответ: «У некоторых еще есть иллюзия, что были какие-то территории без местных жителей, на которые просто пришли, каждый раз». Фантазия о «пустых землях», о территориях, где «все рады», – это та же логика, что оправдывает любую колонизацию, будь то географическую или биологическую. Поэтому – да, мы можем быть «чужими», и нужно быть внимательными к тому, что является инвазивным, а что – продуктивным обменом, нужно учиться различать.
Экологический кризис – это медленная инвазия (углекислого газа в атмосферу, микропластика в океаны и тела, токсинов в почву), которая не вмещается в привычные масштабы восприятия. Тимоти Мортон называет климатическое изменение «гиперобъектом» – слишком масштабным, слишком распределенным во времени, чтобы его можно было ощутить напрямую. Мы видим только симптомы.
В этой ситуации возникает потребность в экологической синестезии – способности чувствовать планету как единое тело, где изменение температуры на два градуса, исчезновение вида, закисление океана становятся телесно ощутимыми. Анна Родионова предлагает такую синестезию: «Есть секунды, когда можно почувствовать изменения погоды иначе: не глядя ни в экран, ни в окно, не слушая, идет ли дождь. Просто в какой-то момент тело начинает понимать, как что-то меняется».
Это знание через «когнитивное неосознаваемое» (Кэтрин Хейлс) – уровень обработки информации, который не достигает сознания, но формирует аффект. Тело знает больше, чем может артикулировать. И поэтический текст работает схоже: «Когда мне говорят, что эти слова не понятны, я соглашаюсь. Мне до сих пор непонятны многие тексты, но это не мешает мне их воспринимать».
Если инвазия и синестезия становятся неразличимы на уровне опыта, то задача поэзии – не разделить их окончательно, но создать практику различения в каждой конкретной ситуации. Спектральный анализ – разложение света на составляющие – это метод, который не дает готовых ответов, но позволяет видеть нюансы, оттенки, различия в том, что кажется однородным.
Мне кажется, «Спектр» – это книга прежде всего об ответственности. Разговоров об ответственности в последние годы очень много – об ответственности коллективной, исторической, моральной, юридической и уголовной. Можно понять и тех, у кого на это слово выработалась аллергия, и тех, кто отчаялись пытаться заставить других думать о ней всерьез. И здесь авторка снова идет иначе течения. В то время как одни иронично спрашивают в соцсетях, ответственны ли мы за погоду, как бы стремясь тем самым довести вопрос о коллективной ответственности до абсурда, Родионова неиронично, прямо и беспощадно (к самой себе) утверждает: да, ответственны.
Между тем эта ответственность – не вина и не стыд, но признание фактической вовлеченности в процессы. Мы ответственны не в смысле «виноваты», а в смысле «способны отвечать» (response-ability, как говорит Донна Харауэй). Мы ответственны за то, как мы дышим этим воздухом и пьем эту воду и за то, как дышат воздухом и пьют воду другие – даже если мы не выбирали, чтобы они были отравлены. Мы ответственны за то, что видим на экранах, даже если не можем это остановить. Мы ответственны за слова, которые произносим, и язык, которым пользуемся, даже если мы не выбирали его от рождения. Ответственность здесь – не бремя вины, но практика внимания, готовность замечать связи, видеть последствия, не отворачиваться и находить возможности для своего действия и ответа.