И день ото дня
121
Загоняют раздумья меня:
До Чечни
Со второй мировой
Поэтапно
Добрался
Живой,
Чтоб отсюда глядеть
В те года
Через сумерки
Слёз
И стыда.
* * *
Полковнику Буданову
Войной
Сменяется
Война.
Темны
От зёрен черных
Всходы.
Куда стремишься ты,
Страна,
С державным знаменем Свободы?
Года. Беда.
Гробы в свечах.
Судилищ диких
Полигоны.
И на полковничьих плечах
Гвоздьми
Прибитые
Погоны.
* * *
Пришел солдат из плена
И чувствует душой:
Родные пахнут стены
Обителью чужой!
Кругом чужие лица.
И всё без перемен.
И больше жизни длится
Бесчеловечья плен.
Прополз по лихолетью.
Пришёл
В свою страну.
Напился,
Сделал петлю
И завершил
Войну.
122
МЕЛЬНИЦА НА КОСТЫЛЯХ
У поэта есть два, казалось бы, взаимоисключаю-
щих стихотворения. Вот одно:
* * *
Живу в другой стране.
Звонят колокола.
Из той, где прежде жил -
Ни отклика, ни звука.
Всё - думы. Все - дела.
И память подвела -
Когда и с кем была
Последняя разлука.
Гуляю иногда.
Вдруг резкий окрик:
«Стой!»
Я замедляю шаг,
Едва соображая,
И с болью сознаю:
Не свой... Не свой? Не свой!
Чужой я для неё.
А эта -
Мне чужая.
И другое:
...А я без смутной вести
За краем вижу брод.
Сейчас, на этом месте,
Рождается народ.
Ситуация для этого автора не такая уж необычная: у него много про-
тивоположного, казалось бы, взаимоисключающего, сливающегося в по-
лифонию, которая после некоторого привыкания совсем не кажется про-
тивоестественной.
Обратимся к первому стихотворению. Если идти по упрощённому ва-
рианту - типичное состояние человека старшего поколения, выкинутого
из жизни (нищета, маленькие пенсии, обидно за падение Советского Со-
юза, раздражают «новые русские» и т.д.). Хотя типичный представитель
старшего поколения о Союзе тоскует, а поэт говорит: «Я той стране - чу-
жой...» То есть это скорее диссидент, а не поклонник системы.
В состоянии выкинутости всегда оказывается часть населения при ре-
волюциях (кровавых, как в семнадцатом году, или относительно мирных,
как в девяносто первом). Это состояние Владимира Набокова, в ночном
кошмаре мысленно возвращающегося в Россию, чтобы быть расстрелян-
ным в одурманенном цветущей черёмухой рву. Оно знакомо беженцам -
бывшим советским гражданам всех волн эмиграции, почти независимо от
того, как складывалась дальнейшая судьба. В данном случае речь идет о
внутренней эмиграции из обеих стран - и бывшего Советского Союза, и
нынешней непонятно какой России. У поэта рождается страшный образ
Родины в виде мельницы, бредущей на костылях:
123
Вольная-вольная воля.
Лунное-лунное поле.
Вдаль убегающий шлях.
И через лунную жижу
Движется - чувствую, вижу -
Мельница на костылях.
Шаркают свайные ноги.
Скорбно скрипят костыли:
«Я заблудилась
В дороге.
Родина я. Постели.
Крови потеряно много.
Все упованья - на Бога.
Сядь. Я забудусь чуть-чуть.
Как же далёк еще путь»...
Это рождение человека, если хотите, и есть обретение независимости,
к которой даже в век свободы стремится далеко не каждый.
- Под то, что названо перестройкой, - говорит Михаил, - было вложено
столько надежд и желаний... Сколько было лозунгов, криков о независи-
мости республик, составлявших бывший СССР! После всего того, что они
выстрадали, все были достойны этого и получили. Но я не увидел стремле-
ния к духовной независимости каждого человека. Пробурчали с тяжелого
похмелья «День прощения»... Кто кого простил? Тех, кого не догрохали?
Кто из страха объявит себя простившим? Перемены метафизичны: од-
ним - вечно мордовать, другим - вечно прощать? Истинных преступни-
ков столько же, сколько истинно верующих, остальных создают обстоя-
тельства. Тот, кто получает коротенькие вожжи, чтобы для пользы дела
чем-то управлять, тут же стремится въехать в государственную власть и
обеспечить этот въезд своим близким. Отсюда - хроническое недоверие к
власти...
- Так всё-таки, - спрашиваю я, - остается надежда?
- Я не антипатриотист, не антигосударственник, не хочу терять дове-
рие к стране, в которой живу. Я антиидиотист. А пока «обрядили страну
в уголовных блатари из кремлевских палат», для меня важнее, кто мать и
отец мои, а потом уже государство, диктующее общественный гипноз...