«Это штуки старого Цвана», — сказал себе Таго. Ему вдруг стало весело и захотелось получше узнать этого человека с пламенной фантазией, которую не могли погасить никакие испытания, никакие трагедии.
Дома Таго неожиданно спросил у Цвана:
— Послушайте, много лет назад вы не потеряли собаку? Черную, с длинной шерстью? Молодую собаку?.. Я говорю — много лет назад, потому что я тогда только-только начал ходить.
— Что ты знаешь об этой собаке? — сразу насторожившись, спросил старик.
— Но вы ее потеряли или нет?
— Как бог свят, потерял… Мне привез ее доктор, чтобы я ее натаскал, но с ней бы сам чорт не сладил. Проклятущая была собака… Она попала сюда из Комаккьо…
— В Комаккьо она и вернулась, да только для того, чтобы подохнуть…
Он вкратце рассказал историю Сперанцы, переименованной в Черную. Старик был потрясен.
— Смотри-ка… смотри-ка… Кто бы мог подумать? Второй такой собаки не сыщешь. Пристала к Мори и подыхать вернулась в родную сторону с одним из Мори… Сердце мое чуяло, что это не простая собака… Красивая, смелая, умная…
Он вытер глаза.
В тот день Цван, наскоро поев, встал из-за стола и пошел к батракам, еще отдыхавшим в тени. Он должен был всем рассказать историю Сперанцы. Он должен был реабилитировать собаку в глазах всех… Это была его святая обязанность. Тем самым получало оправдание имя, которым назвали внучку.
Минга, между тем, хлопотала, собирая девочку в дорогу, Готовила свертки, сумки. Вздыхала и плакала. Таго молча смотрел на нее. Ему нравилась эта старушка, и он думал о том, что у него и у деда была бы другая жизнь, будь в доме женщина.
— Не плачьте, бабушка Минга, — сказал он наконец. — Ведь Сперанца вернется. Она любит долину, и никто ее не удержит вдали от дома.
— Хорошо тебе говорить, но она маленькая и едет далеко; а мы — старики, и как знать, доведется ли еще ее увидеть.
— Доведется, бабушка. Вы же оба, слава богу, здоровые… И потом, если когда-нибудь вы на самом деле захотите ее видеть, дайте мне знать, я за ней съезжу.
Это обещание скрепило новую привязанность. Привязанность Минги к молчаливому парню из той окаянной породы Мори, от которой она натерпелась столько горя.
Глава двенадцатая
В ту ночь Минга не смогла заснуть. С зарей она уже была на ногах и возилась у очага с красными от слез глазами.
Цван, спустившись в кухню, поглядел на нее и начал ворчать.
— Кажется, еще не конец света! Нечего плакать, как по покойнику, если девочка уезжает на время… И потом, она скоро вернется!
Молчание.
Старик рассердился:
— Не хочешь же ты, чтобы она осталась такой же невеждой, как мы…
— Разве я что говорю?
— Так чего ж ты куксишься?
— Что ж, я погоревать не могу, если девочка уезжает в такую даль? Сердцу горе не закажешь.
— Закажешь, еще как закажешь, если есть голова на плечах… — и Цван, сердито сопя, вышел во двор умываться.
Час спустя они тронулись в путь.
Минга крепко обняла Сперанцу и вбежала в дом, захлопнув за собой дверь. Но немного погодя, обернувшись, девочка увидела ее за изгибом дамбы. Она тихонько брела за ними, провожая их взглядом.
Цван и Таго с сумками в руках шли быстро. Сперанца старалась приноровиться к их шагу, но то и дело отставала и бегом догоняла их.
Ей было весело… Предстояло путешествие на лошадях, а потом — ей сказали — на поезде…
Она увидит море и побудет там немного.
Кроме того, сегодня на ней было новое платье и блестящие кожаные башмаки, которые привез ей Берто.
Таго должен был проводить их до селения, чтобы помочь им сесть в омнибус, а затем вернуться в долину — присмотреть за скотиной и сказать Минге, что они благополучно уехали.
Как обычно, они пришли в селение слишком рано. Они отправились к доктору, и их встретила все та же служанка. Но на сей раз она позвала врача, который дал ей на этот счет точные указания.
Доктор спустился к ним в халате и домашней ермолке.
— Вот как? Значит, она в самом деле уезжает?
Цван представил племянника и тут же попросил его рассказать доктору историю той собаки.
— Пусть послушает… Пусть послушает…
Таго не мог понять, зачем это нужно, и рассказал ее безразличным тоном в немногих словах.
К его удивлению, доктор расхохотался.
— Смотри-ка… значит, она осталась в семье.
Цван, улыбаясь, поддакивал ему и был, повидимому, очень доволен.
Врач предложил им выпить, но Таго отказался.
— Как? Мори — и не пьет?
Впервые Таго вышел из себя.
— Послушайте, доктор. Я не знаю, что за истории рассказывают о Мори… Дядя Цван, должно быть, развлекается этим, потому что в долине время тянется долго, особенно зимой. Но я здесь всего два дня и только и слышу, что о непутевых Мори да сумасшедших Мори… Кажется, дядя думает, что это к чести нашей семьи. Однако, слава богу, у нас есть Берто, который работает по моторам на заводе… Есть другой двоюродный брат, который служит во флоте и имеет чин… Есть толковые и смелые люди… Но о них почему-то не вспоминают. А вот о моем деде, который хватил топором одного негодяя, говорят охотно, да еще и смеются… А вот о женщинах Мори, которые рожают на болоте и платятся за это жизнью, говорят как о каких-то чудачках… А вот о мужчинах, которые, чтобы прокормить детей, ловят рыбу в чужом угодье и получают за это пулю в лоб, говорят как о сорви-головах… Меня это злит. Дядя Цван смотрит на это глазами всяких там управляющих, а я нет. Я смотрю на это по-другому.