«Горезцы» были известны во всем селении как самые отпетые сорванцы. Их настоящую фамилию знал разве только Тестина; для всех остальных они были просто «горезцы», как и их отец, дед и прадед, происходившие из Горо.
Когда пущенный из рогатки камень попадал кому-нибудь в голову или разбивал оконное стекло, можно было поручиться, что это дело рук «горезцев».
Сперанца, ни о чем не подозревая, с волнением подошла к исповедальне.
Дон Гаэтано высунулся в окошечко, чтобы взглянуть, кто будет приносить покаяние; ведь многим из детей он мог бы кое о чем напомнить, если бы они забыли рассказать об этом на исповеди.
Увидев, что исповедоваться пришла единственная из его маленьких прихожан, которая никогда не воровала у него в саду фруктов и не пила святое вино из чаши, он спокойно откинулся на спинку кресла, приготовившись слушать.
— Да славится имя твое и ныне и присно, — слабым голосом начала Сперанца.
— Громче!
— Да славится имя твое и ныне и присно! — крикнула девочка.
Теперь начиналось самое главное. Она крепко сжала кулачки и проглотила слюну.
— Я никогда не хожу к обедне и всегда говорю, что бог витает в облаках и забывает о бедных. Я ругаюсь, пью много вина и вру почем зря.
Она прокричала это одним духом на всю церковь.
Дон Гаэтано встал:
— Ты думаешь, это пустяки?
— Нет, преподобный отец, я не думаю, что это пустяки… — пробормотала Сперанца.
— Что ты сказала?
— Я не думаю, что это пустяки! — крикнула Сперанца.
— Подойди поближе.
— Иисус, Иисус, — шептала про себя девочка, — дай мне смелость выполнить договор.
И громко сказала:
— Я хватила топором по голове одного человека, потому что он задел мою честь.
Дон Гаэтано выскочил из исповедальни и подошел к Сперанце, чтобы удостовериться, что это в самом деле она.
Потом одним прыжком вернулся на свое место.
— Что ты сказала?
— Я хватила одного человека топором по голове… — глухо повторила Сперанца.
— И это был настоящий топор?
— Да.
— …ты сказала, что этот человек задел твою честь?
— Да.
— Как?
— Так.
— Ты знаешь, что это значит?
— Нет!
— Так что же ты говоришь?
— Так люди сказали…
Дон Гаэтано опять вышел из исповедальни.
— Подожди-ка, но ведь ты же Спере… Племянница Тони. Та самая, которая всегда помогает Клементине. Ты сказала, что пьешь вино… Уж не выпила ли ты случайно и сегодня, перед тем, как прийти сюда?
— Нет…
— Ты поняла, что я спрашиваю?
— Поняла. Я же сказала: нет! Я не выпила!
Дон Гаэтано, бормоча себе под нос, вернулся в исповедальню. Эта девочка, видимо, была повреждена в уме…
Сперанца, между тем, носовым платком вытирала ладони.
«Так, — думала она, — с дедушкой Цваном, бабушкой Мингой и дядей Джузеппе покончено. Теперь про других…» Она уже готовилась обрушить на священника новый поток покаяний, но дон Гаэтано ее предупредил.
— Скажи-ка… а за тот удар топором, который ты, говоришь, нанесла, тебя никто не наказал?
— Наказали. Меня отправили в сумасшедший дом…
В исповедальне прозвучал не то вопль, не то стон, тотчас заглушенный приступом кашля. Потом воцарилась тишина.
«Уж не хватил ли его удар», — с содроганием подумала Сперанца.
Потом голосом человека, покорившегося судьбе, дон Гаэтано проговорил:
— Что же теперь делать, рассказывай дальше, и будем надеяться, что ты не убила человека…
— Ну, того, которого я хватила топором, преподобный отец, я, должно быть, убила…
Снова тягостное молчание. Наконец, еле слышно, донеслось:
— Святый боже! Кто бы мог подумать! С виду она казалась нормальной.
Сперанца опять сжала кулаки и продолжала:
— Я обещала мадонне пожертвовать серебряную цепочку на шею, длинную-предлинную, до самой земли, если только дядя Тони вернется с фронта. С месяц назад он вернулся, но я уже не собираюсь ее жертвовать.
Никакого ответа. Сперанца обливалась потом.
— Потом, я пристаю к Гите и все норовлю ее ущипнуть. Она дает мне за это оплеухи, но принесешь ей немножко рыбы, она и утихомирится и не идет жаловаться тете Марте.
В исповедальне, казалось, раздувают меха.
— Хватит! — заорал дон Гаэтано. — Это все болтовня…
Сперанца дрожала.
— Ты сказала, что была в сумасшедшем доме? Когда ты там была? Ты, что же, пришла сюда морочить мне голову? Смотри, ты в церкви, а в церкви говорят правду…