— Крепись… Потерпи малость, а там всю зиму будешь отдыхать. Тебе еще, можно сказать, повезло. Ты вот работаешь возле дома. А подумай-ка, каково девочкам твоих лет, которые встают до рассвета и идут на поле, да по десять часов кряду гнут спину — рис убирают.
— Они не будут работать по десять часов, если сумеют за себя постоять…
— Не давай задурить себе голову, девочка…
— Дедушка, дедушка, почему вы не хотите понять?
— Потому что так было испокон веков, и ни тебе, ни твоему распрекрасному двоюродному братцу ничего тут не изменить…
— При чем тут я, дедушка? Что я могу сделать? Конечно, я от других не отстану, но я мало что значу. Вот Таго… не знаю… Что о нем говорят, дедушка?
— Ничего… Спеси-то у него хоть отбавляй, а как был, так и остался в услужении. Переменил хозяина, только и всего. Не хочет, видишь ли, работать на того, кто ему платит, а служит даром этому сумасброду, который сходки устраивает да сулит всем и каждому златые горы. И он полоумный, и кто его слушает полоумные…
— Но ведь вы сами видите, дедушка, что это за жизнь… Нельзя же выдержать!
— Я-то выдержал? Твоя бабка выдержала?
— Не говорите мне о бабушке! Мается она, как грешная душа на том свете, покою себе не находит. Искалеченная, слабоумная, изможденная, и умереть-то не может. Бродит, как проклятая, собирает щепки и зовет убитых сыновей.
— Убитых?
— Да, убитых, загубленных… Молчите, дедушка, молчите! Их загубили. Они не по своей воле родились в этой грязной дыре, чтобы их заживо съели комары и иссушила лихорадка, не по своей воле остались без ухода, без пищи… А с тем, который выжил, с моим отцом, покончили по-другому!.. Я не хочу, чтобы и со мною так было. Дедушка, дедушка! Поймите, я не хочу погибать, как они! — Сперанца топала ногами и сжимала кулаки. — Неужели всегда так будет…
Она умолкла, сама пораженная своей вспышкой, потом отвернулась, заплакала и убежала… Запыхавшись, она остановилась и вдумалась в то, что прокричала минуту назад. Так вот чего она хотела! Она это вдруг поняла, когда говорила с дедом.
Она хотела жизни! Жизни для себя и для детей, которые у нее родятся. Жизни для всех изнуренных, исстрадавшихся людей в этой негостеприимной долине…
Она посмотрела в темноту, в сторону болота, и подумала о тяжком труде людей, которые его осушали, и о том, что они так и будут гибнуть на нем один за другим, если батраки сдадутся.
Послышался шорох шагов. Сперанца обернулась. Она думала, что Минга уже в постели, а старуха все еще бродила в долине и теперь возвращалась, бормоча себе под нос.
— Бабушка! — вполголоса позвала Сперанца.
Минга на мгновение остановилась, казалось, поняв, что ее окликнули, но тут же опять двинулась к дому, ни слова не говоря и не оборачиваясь.
Сперанца содрогнулась. Так, значит?..
И у дедушки хватает духа уверять, что Минге, в сущности, всегда неплохо жилось в долине.
Она опять устремила взор в ночную темь, простроченную фосфорическими огоньками, блуждающими над стоячей водой.
Где мог быть Таго?
И в эту минуту Сперанца приняла решение.
Глава двадцать третья
Уже на дамбе по дороге в селение Сперанца заметила много необычного.
Там и тут кучками стояли мужчины, оживленно толкуя о чем-то; они стояли в такое время, когда все должны были быть на работе; две девушки с большими оплетенными бутылями за спиной, работавшие водоносами в партии батраков, в тени тополя читали по складам напечатанную на цветной бумаге листовку…
В селение Сперанца пришла совсем запыхавшись.
Она шла всю дорогу очень быстро, потому что времени у нее было мало. Она даже не переоделась; и запах молока, которым было пропитано ее платье и от которого у нее всегда были липкие руки, по обыкновению привлекал к ней тучи мух.
Она знала, куда ей идти в селении, и чуть не бегом направилась на площадь. Но, оказавшись перед домом, у которого толпился народ, оробела и остановилась поодаль, не решаясь подойти ближе.
Некоторое время она постояла в раздумье под палящими лучами солнца, отгоняя мух, потом тихонько двинулась вперед, прошмыгнула между колонн, пробралась в толпу… Она слушала с открытым ртом, что говорили вокруг, стараясь уловить связь между отрывочными фразами, и забыла о времени.
Пробило двенадцать, а Сперанца все еще стояла возле дома и слушала обрывки разговоров, машинально отгоняя мух.
Через открытую дверь взад и вперед сновали люди, и Сперанца, наконец, тоже тихонько вошла в коридор, а оттуда в помещение. Там было полным-полно народу, и все стояли к ней спиной, повернувшись к столу в глубине комнаты. Она встала на цыпочки, но из-за сплошной стены спин так ничего и не увидела.