Таго не обратил внимания на тишину, внезапно воцарившуюся на гумне при его появлении, и спокойно спрыгнул с седла, сбросив на землю тючок, который он держал на руле велосипеда.
— Все здоровы? — громко спросил он с дружеской сердечностью.
— Все… или вроде того! — серьезно ответил Надален.
— Что это значит?
— Это значит, что живые здоровы, а кто умер, тот почти здоров, потому что перестал болеть…
Таго наморщил лоб, стараясь понять, что он хотел сказать, потом улыбнулся.
— Я вас понимаю. Я в самом деле не мог приехать ни в тот день, ни потом. И не думайте, что мне это не было тяжело; Но когда ты так занят, то в конце концов начинаешь рассуждать по-другому. На первый взгляд это нехорошо, но на поверку выходит — правильно. Чтобы приехать проститься с покойницей, для которой я уже ничего не мог сделать, я должен был бросить срочную работу, важную для многих живых. Вы, может быть, меня не понимаете, но Минга — она, уверяю вас, меня бы поняла.
Надален, сложив руки на груди, покачал головой, демонстративно посмотрел в небо и сплюнул.
— Хорошо, — оборвал разговор Таго. — Я вижу, у вас еще хватает слюны. Добрый знак!
Он с раздражением повернулся, чтобы направиться к двери Сперанцы, но столкнулся с Эмилией, уже стоявшей у него за спиной, приготовившись к схватке.
— Ах, Эмилия, извините, я вас не видел!
Рукава у Эмилии были засучены, а руки по локоть — в виноградной «подливе», которую она замешивала, когда приехал Таго.
Он протянул ей руку, но встретил только деревянный половник, который она впопыхах позабыла оставить на кухне.
Эмилия молча смотрела на Таго и нервно притоптывала ногой, как застоявшийся конь, которому не терпится пуститься в галоп.
Она много раз искала этой встречи, но ей все не удавалось перехватить Таго. Три вечера кряду она ждала его под дождем на развилке дамбы, думая, что он проедет там, возвращаясь домой, но Таго, видимо, выбирал кратчайшую дорогу или оставался где-нибудь ночевать, потому что он не проезжал. А она между тем простудилась, да так, что даже потеряла голос, и ей пришлось сносить веселые замечания соседей, радовавшихся вместе с Надаленом вынужденному молчанию его жены.
И за это тоже она затаила досаду на Таго.
— В чем дело? — спросил он недоумевая.
— А в том, что мы, наконец, встретились лицом к лицу, — ответила она.
— Ну что ж, — сказал Таго и пожал плечами, — будем надеяться, что мы понравимся друг другу. Если бы я раньше знал, я бы даже отпустил себе бороду.
Смешки присутствующих подсказали Эмилии, что вести разговор здесь было бы неосторожно.
— Не зайдешь ли ты ко мне? Нам бы надо кое о чем поговорить.
— Отчего же! Но сперва я забегу к Спере…
Эмилия обернулась и показала на закрытую дверь.
— Видишь? Что же ты думаешь, она не слышала, как ты приехал? Не знает, что ты здесь? Но дверь заперта, Таго, и останется запертой, пока мы не переговорим начистоту.
Надален, который до сих пор выказывал Таго презрительное равнодушие, с тревогой подошел к нему, забыв все свое негодование.
— Берегись, Таго! — крикнул он нежданной жертве своей жены. — Берегись, она кого хочешь обведет вокруг пальца. Не давай задурить себе голову. Ступай лучше к Сперанце и поговори с ней.
Таго нерешительно смотрел то на Эмилию, то на Надалена, и ему хотелось прервать поскорее этот бессмысленный разговор, чтобы побежать к двери каморки и удостовериться, действительно ли она для него закрыта. Сперанца, должно быть, всерьез сердится на него, думал он, раз она до сих пор не вышла ему навстречу,
— Ну, так как же? Войдем?
Таго пошел за Эмилией к дому и, прислонив велосипед к стене, оглянулся на Надалена, который простирал к нему руки, как бы пытаясь его удержать. Он с минуту поколебался, потом положил на эти протянутые руки сверток, который он привез, и следом за Эмилией вошел в дом, закрыв за собой двери.
Сперанца услышала имя Таго и узнала его голос. Не веря себе, она подошла к порогу и выглянула так, чтобы ее не заметили, потом притворила дверь и прислонилась к ней, закрыв глаза и прижав руки к груди, чтобы унять сердцебиение.
Он вернулся!
И вернулся, нахал, без тени стыда. Она увяла от плача, а он улыбается, как ни в чем не бывало — как будто они расстались вчера вечером.
От возмущения и обиды слезы потекли у нее по щекам, но вместе с тем в ней шевельнулась и тайная радость.
«Сумасшедшие Мори…» — подумала она и рассмеялась коротким судорожным смехом.
Она с тревогой прислушалась к разговору, происходившему на гумне, и сразу узнала голос Эмилии. Теперь было уже поздно выйти ему навстречу и помешать неизбежному. Эмилия уже взяла его в оборот.