— А ты на это надеешься? — робко спросила Элена.
— Я? Да я только для этого и живу. Не то взяла бы сына да и с ним вместе — головой в омут… Только для того дня я и живу!
— Но когда же он наступит?
— Ну, этого тебе в точности никакой календарь не скажет. И мы тоже не можем сказать. Потому что этот день вберет в себя много других дней, и то, что произойдет, сложится из многих вещей. Не знаю, как это выразить, но мне хотелось бы, чтобы ты поняла. Раз брошено семя и оно принялось, дай только срок, будут и плоды. Для этого нужны весна и лето, солнце, людской труд… Но ты знаешь, что с каждым днем фрукты растут и наливаются соком. Потом в один прекрасный день падает золотистый плод, и никто этому не удивляется, потому что так оно и быть должно… Непогода может погубить его раз, другой… Но на дереве, которое пустило корни, рано или поздно, плоды созреют.
— Ты думаешь, что тогда будет все по-другому?
— Да. Мы будем работать, как всегда, и даже больше, потому что когда легко на сердце, сил больше и работа спорится… Но как свободные люди. Больше не будет в любом темном углу таиться опасность и у каждого в душе страх. Нам уже не придется спозаранку запирать дверь на все засовы. В тихие ночи мы будем собираться на гумне, как в то время, когда мы были девушками, и у нас будут свои праздники. Праздник урожая… Помнишь? Потом после сбора винограда… И еще когда убирают кукурузу. С песнями, с молодым вином! И у каждой женщины будет под боком муж…
Элена засмеялась, отыскала в темноте руку Сперанцы и закрыла глаза.
Через минуту обе уже спали и видели во сне долину, потонувшую в золотых хлебах, и большие фуры, везущие зерно на празднично убранные гумна.
Глава сорок шестая
Окончив, школу, Джованнино вернулся в долину и теперь работал водоносом.
Это был высокий и худой паренек, что называется, кожа да кости, с живыми веселыми глазами и улыбкой, вечно бродившей на губах.
Летом волосы у него, казалось, приобретали еще более огненный оттенок и все лицо покрывалось веснушками.
— Да уж, сынок, красавчиком тебя не назовешь… — смеялась Сперанца, с любовью глядя на него.
— А девушкам я нравлюсь, — отвечал Джованнино, увертываясь от подзатыльника.
— Смотря каким… — вмешивалась Эмилия.
— Каким? Да всем… Когда я с флягами обхожу бригады, все меня зовут!
— Так это же из-за фляги, осел, а не на тебя любоваться… — ухмылялся Надален.
— Да, да! А послушали бы вы, что говорят мне женщины…
— Ты просто хвастун, вроде дедушки, — говорила Сперанца. — Но он хоть был видный мужчина, как, впрочем, и твой отец… А ты страшилище. Уж и не знаю, в кого уродился. Одни волосы чего стоят!
— Волосы? А знаешь, что мне говорят девушки? «Джованнино, когда ты приходишь, кажется, что второе солнце взошло. Так и просияет в долине». Вот что они мне говорят…
— Если это правда, значит, народ вырождается, — заключала Эмилия. — Оно и неудивительно, нынче все в упадок пришло, только цены вверх лезут…
Надален смеха ради подзадоривал Джованнино на всякие выходки, чтобы подразнить женщин. С тех пор как парнишка вернулся из Романьи, в хибарке повеяло весельем.
— Немножко молодости, вот чего нам здесь не хватало! — говорил Надален. — Молодости без дум и забот…
Потом, обращаясь к Джованнино, старик объявлял:
— С завтрашнего дня ты должен начать выбирать себе тополя. Ты их мало-помалу будешь окапывать и валить на землю. А когда их у тебя наберется вдосталь, ты возьмешься за топор и рубанок и построишь хибарку.
— Для чего?
— Как для чего! Ты же мне сказал, что хочешь обзавестись зазнобой? Значит, ты должен построить хибарку, как твой отец… Он построил вот эту, потом только свистнул и сразу приманил птичку, женился на твоей матери…
— Как? Я должен построить хибарку? Охота была возиться! Нет уж, лучше я сам буду птичкой!
— Тогда бери себе эту, готовую… Женись на Розаннине, она уже здесь, и тебе не придется ни дом строить, ни жену искать. Нравится тебе Розаннина?
— Нет. Она похожа на свою бабушку.
Надален весело смеялся, но тут вмешивалась оскорбленная Элена.
— Оставьте в покое мою дочь, она еще девочка и не должна даже слышать таких речей… А ты, красавец, посмотри лучше в зеркало и скажи, на кого ты сам-то похож. А хочешь, я тебе скажу: на кукурузный стебель, сухой да длинный, с красным початком на верхушке.
— С тобой никогда нельзя пошутить, сразу рассердишься, — протестовал Надален.